January 2nd, 2020

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (8)




РЕГИЦИД


«…И ненавидящим нас простим вся воскресением!» (начало)


Еще до перехода Наполеоновской армии через Неман граф Ф.В. Ростопчин писал Государю: «Русский Император всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске».
Посланнику Наполеона графу Нарбонну Царь заявил: «Во всей этой враждебной для вас земле нет такого отдаленного угла, куда бы Я не отступил, нет такого пункта, который Я не стал бы защищать».
«Я не положу оружия, – заявил Александр I, – доколе ни единого неприятельского воина не останется в Моем Царстве».
В последние дни августа 1812 г. в ответ на вопрос финского собеседника, насколько тверда Его решимость не заключать мира с Наполеоном, Государь, ударив кулаком по столу, произнес: «Нет, даже на берегах Волги». Своим войскам Он велел передать: «Лучше отращу Себе бороду, и буду питаться картофелем в Сибири».
И слово Свое Он сдержал: освободил Россию и Европу, вошел в Париж.



Алексей Кившенко «Вступление русских войск в Париж в 1814 году».

О том, что вынес из долголетней борьбы на полях сражений Император Всероссийский Александр I, лучше всего свидетельствуют Его Собственные слова: «Пожар Москвы осветил Мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил Мое сердце теплотою веры, какой Я до сих пор не ощущал. Тогда Я познал Бога. Во Мне созрела твердая решимость посвятить Себя и Свое царствование Его Имени и славе».
За тяжкую и славную страду Двенадцатого Года Император Александр Павлович удостоился от Правительствующего Сената Российского титула Благословенного, Великодушного держав Восстановителя.
Современники называли Его Царем Царей, Пушкин – Агамемноном.
Встречая Его, толпы в Вене, Берлине, Лондоне, Париже ревели от восторга.
И при этом на родине нет, пожалуй, фигуры более оклеветанной, чем Он.
А вот культ Наполеона пестуется уже два века. Достаточно вспомнить популярные книги советского времени Е.В. Тарле и А.З. Манфреда.
Юбилеи Отечественной войны 1812 г. оборачиваются выходом очередных книг наполеонианы.
Получается, как еще на острове Св. Елены предрекал Наполеон: «…Значение его личности будет возрастать с каждым новым веком, и будущие историки осознают необходимость мщения за несправедливость его современников. […] …Если его личность рассматривать издалека, то она видится в более привлекательном свете […] Всё в его личности покажется гармоничным, а все частные отклонения от нормы исчезнут. […] …Его будут сравнивать не с ныне существующим Наполеоном, а с тем представлением о нем, которое сложится в будущем» (Граф Лас-Каз «Мемориал Святой Елены». Т. II. С. 534).
Как мы уже писали, в день Рождества Христова 25 декабря 1812 года был издан Императорский Манифест, возвестивший о победоносном окончании Отечественной войны.
Но до чаемого мiра было еще далеко. Некоторые участники и современники этих событий, а позднее историки осуждали наши заграничные походы, считая последующее кровопролитие негуманным или же не нужным России (пусть, мол, сами бы там, на Западе, разбирались).
Однако страшно бы и подумать, что было бы с нами, оставь мы зло в покое: сколько бы войн нам тогда пришлось вести в Европе и у себя дома; насколько бы раньше вторглась к нам революция…
Итак, 1 января 1813 года Русская Армия перешла границу Империи, вступив в пределы Западной Европы, откуда выполз революционный змей.
«Сей русский поход, – писал граф Ж. де Местр своему Суверену, – совершенно непостижим: трудно теперь поверить, что надобно было идти от самого Парижа, дабы спалить Москву; а ведь кроме сего, ничего не получилось. И не скажут ли сегодня другим державам: “Отомстите ему, идите жечь Париж”» (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма». С. 247-248).
Однако Император Александр Павлович вошел во вражескую столицу не мстителем, а милосердным победителем…



Въезд в Париж Императора Александра I с союзными Государями: Императором Австрийским Францем II и Королем Прусским Фридрихом Вильгельмом III. Гравюра неизвестного мастера.

«Всевышний Один руководил всем, – писал Император Александр Павлович княгине З.А. Волконской, 10 октября 1813 г. из Лейпцига, – и Ему мы обязаны всеми этими блестящими успехами» («Шесть писем Императора Александра I к княгине Зинаиде Александровне Волконской» // «Сборник Императорского Русского исторического общества». Т. III. СПб. 1868. С. 313).
В первых числах марта 1814 г. Император принял посланца французских роялистов де Витроля, сказавшего Ему: «Измените систему. Двигайтесь прямо на Париж, где не хотят более сражаться, где Вас ждут, где Вас зовут и где Вас встретят с открытыми воротами и с распростертыми объятиями» (Н.Д. Тальберг «Русская быль. Очерки истории Императорской России». М. 2000. С. 226).
18 марта союзные войска подошли к самому Парижу. «Богу, Который даровал Мне могущество и победу, – сказал Император Своему флигель-адъютанту графу М.Ф. Орлову, – угодно, чтобы Я воспользовался тем и другим только для дарования мира и спокойствия Европе. Если мы можем приобресть этот мир не сражаясь, тем лучше; если же нет, то уступим необходимости, станем сражаться, потому что волей или неволей, с бою или парадным маршем, на развалинах или во дворцах, но Европа должна ныне же ночевать в Париже» (М.Ф. Орлов «Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма». М. 1963. С. 6-7).
19 марта 1814 г. Русская Армия во главе Европейского ополчения вступила в Париж – это, по словам А.С. Стурдзы, «обширное логовище стоглавой революционной гидры» (А.С. Стурдза «Воспоминания о жизни и деяниях графа И.А. Каподистрии». М. 1864. С. 50).

И над Парижем стал орел Москвы и мщенья!..
Тогда, внезапного исполнен изумленья,
Узрел величие невиданное свет:
О Русская земля! спасителем грядет
Твой Царь к низринувшим Царей Твоих столицу;
Он распростер на них пощады багряницу;
И мирно, славу скрыв, без блеска, без громов,
По стогнам радостным ряды Его полков
Идут – и тишина вослед им прилетает...

В.А. Жуковский «Императору Александру» Послание. 10-24 ноября 1814 г.


Жетон в память вступления союзных войск в Париж. На лицевой стороне изображение трех Монархов: Российского и Австрийского Императоров и Прусского Короля. На обороте – ворота Святого Мартина, через которые в Париж вступили союзники. Медальер И.Т. Штеттнер. Нюрнберг.

Сколько необычных встреч происходило в те дни на улицах французской столицы.
Родственник «черноокой Россети» рассказывал ей: «…Когда наши войска вступили в Париж, Император отдал приказ, чтобы шли в полной парадной форме, и чтобы батареи, фургоны вошли позже и обошли бульвары и лучшие улицы. Он шел в avenue des Champs Elysees и видит толпу, подходит и с удивлением видит, что хохлы преспокойно курят люльку, а волы лежат возле телег. “Звидкиля вы?” – “З Златоноши, Ваше благородие”. – “Да як же вы пришли сюда?” – “Сказали везти ту пшеницю за армией и пришли до Берлина, это уж в Неметчине, тут сказали: ‘Идьте домой’, а тут опять: ‘Везите, мерзавцы, до местечка Парижа’, вот и прийшли”» (А.О. Смирнова-Россет «Дневник. Воспоминания». М. 1989. С. 133).



Георг Опиц. Русские в Париже 1814 г.

«Там, – описывал те дни Елисейские Поля журналист французской газеты “Монитор”, – стоят большею частью конные полки российской гвардии, в которой люди необыкновенной величины и телесной крепости; иные кажутся в сажень. Веревки повешены от одного дерева до другого и составляют особые отделения для солдат. Достойно удивления, как люди и лошади сохранились в столь хорошем положении, потому что они пришли из отдалённых земель, были в частых сражениях и претерпели жестокую и продолжительную зиму.
Парижане, почитавшие пригороды свои границею света, они, которым военные станы известны только по рассказам сыновей их, смотрят с удовольствием на биваки посреди их города. Остатки сена, которые лошади не съели, служат солдатам постелью. Пуки соломы покрывают копья их, приставленные к деревьям, что образует род кровли, а под оною находятся воины и имущества их.
Перед каждым биваком разложены огни, где варят пищу; здесь видите воина, который режет мясо, другой рубит дрова, иной чистит оружие или отдыхает, имея изголовьем седло своей лошади.
Многие из них слушают с удовольствием, как бы разумея, замечания прогуливающихся насчёт их нравов и обычаев, ответов же, делаемых ими на множество предлагаемых им вопросов, мы или не понимаем вовсе, или только отчасти по телодвижениям их, в которых видно добродушие их и искреннее с нами согласие» (Д.И. Олейников «Бенкендорф». М. 2009. С. 168).
«Положение Императора, – вспоминал граф М.Ф. Орлов, – было необыкновенно примечательно. Величаво и важно говорил Он всякий раз, когда приходилось защищать общие европейские выгоды, но был снисходителен и кроток, как скоро дело шло о Нем Самом и Его Собственной славе. На деле участь мiра зависела от Него, а он называл Себя только орудием Провидения. Политический разговор Его носил отпечаток этих двух положений: с уверенностью в победе Он соединял заботливость почти отеческую о жребии побежденного врага» (М.Ф. Орлов «Капитуляция Парижа». С. 6).
В написанном в связи со взятием Парижа стихотворении «Освобождение Европы и слава Александра I» Н.М. Карамзин подводил главный итог многолетней борьбы:

Конец победам! Богу слава!
Низверглась адская держава:
Сражён, сражён Наполеон!
Народы и цари! ликуйте:
Воскрес порядок и Закон.
Свободу мира торжествуйте!
Есть правды бог: тирана нет!

Принимая парижскую депутацию, Александр Павлович сказал: «У Меня только один враг во Франции, это – человек, который обманул Меня самым недостойным образом, который употребил во зло Мое доверие, который нарушил по отношению ко Мне все свои клятвы, который внес в Мое государство войну самую беззаконную, самую возмутительную. Всякое примирение между ним и Мною отныне невозможно; но, повторяю, у Меня во Франции нет другого врага. Все французы, за исключением его, пользуются Моим благоволением.
Я уважаю Францию и французов и желаю, чтобы они поставили Меня в положение, которое дало бы Мне возможность сделать им добро. Я чувствую мужество и славу всех храбрых, против которых Я сражаюсь уже два года и которых Я научился уважать при всех обстоятельствах, в коих они находились. Я всегда буду готов оказать им справедливость и принадлежащие им по праву почести. Передайте же, господа, парижанам, что Я не вступаю в их стены в качестве врага и что от них зависит иметь Меня другом; но скажите также, что у Меня есть единственный враг во Франции и что в отношении к нему Я непримирим» (Н.К. Шильдер «Император Александр I. Его жизнь и Царствование». М. 2008. С. 334).



На этой раскрашенной гравюре Фридриха Кампа запечатлен момент снятия статуи Наполеона на Вандомской колонне, построенной, по указанию узурпатора в 1806-1810 гг. и называвшейся «Колонной побед Великой Армии». На месте статуи был водружен белый с золотыми лилиями флаг Бурбонов. Саму статую отправили в переплавку.
В 1831 г. статую Наполеона вновь взгромоздили на колонну, а в 1871 г., во время Парижской коммуны, свалили при большом стечении народа вместе с постаментом. Впоследствии колонну со статуей Наполеона снова поставили на прежнем месте.


…Париж был взят 19 марта 1814 года. Мир был заключен 18 мая.
Между этими двумя историческими событиями была Пасха – Светлое Христово Воскресение. Промыслом Божиим Русское воинство с покрывшими себя неувядаемой славой военачальниками во главе с Русским Царем оказалось на самом западе Европы.
…Хороброе гнездо.
Далече залетело!

Император Александр Павлович въехал в Париж в сопровождении Прусского Короля и австрийского князя Шварценберга, окруженный Свитой из тысячи генералов. Символично, что восседал Он на лошади Эклипс, подаренной Ему когда-то Наполеоном.
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А Русский Царь главой Царей.

А.С. Пушкин. Евгений Онегин. Х гл.
От отведенного Ему Елисейского дворца Государь отказался, поселившись в доме Талейрана на улице Сен-Флорантен. Именно тут Русский Царь говел и причащался, здесь он встретил Пасху.
Вступление в столицу Франции было пиком Его мiрской славы, духовной же – Пасха 1814 года в Париже.
Государь, по словам одного из современников, «прибыл в столицу, уже не Европы, но одной Франции. […] В сем обширном логовище стоглавой революционной гидры, на стогнах и торжищах, в чертогах Царей и в стане несметного ополчения европейского, господствовало неописанное упоение победителей и очарование побежденных. Душа кроткого Миротворца то с умилением склонялась на помощь попранного человечества, то, окриленная благодарностию, возносилась к Небесному Виновнику отрады всего мiра.
Вступая в нечестивый, мятежный град, пресыщенный добычею всех стран земных и собственным унижением, Александр I явился Ангелом, исцеляющим глубокие язвы, провозгласил пощаду не только народному бытию, но и народной гордости французов, и стал между падшею Франциею и мстящею Европою, как неустрашимый ходатай Христианского братолюбия. Внимая речам, взирая на пример Царя Русского, забывающего пожар Москвы, буйство и злопамятство умолкли» (А.С. Стурдза «Воспоминания о жизни и деятельности графа И.А. Каподистрии, правителя Греции» // «Чтения в Обществе истории и древностей Российских». Кн. 2. М. 1864. С. 50-51).
За неделю до Пасхи 1814 г., в Великий понедельник в Париже вышла брошюра известного своими легитимистскими взглядами французского писателя-романтика Ф.Р. де Шатобриана «De Buonaparte, des Bourbons…», содержащая, в частности, такие строки: «Союзные Государи должны, однако, стремиться к славе более основательной и длительной. Пусть они отправятся со своей гвардией на площадь нашей революции, пусть они велят отслужить панихиду на том самом месте, где пали головы Людовика и Антуанетты, пусть совет Царей перед алтарем, посреди коленопреклоненного, в слезах, французского народа, признает Людовика XVIII Королем Франции» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 339).



Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848). С портрета Жироде.

Современные исследователи полагают, что именно эти строки навели Императора Александра Павловича на мысль о Пасхальной службе на месте цареубийства.
Характерно, что именно благодаря тому же Шатобриану вопрос о казни Короля Людовика XVI приобрел во Франции публичность еще в годы правления Наполеона. Произошло это во время речи Шатобриана после избрания его полноправным членом Института. В ней он заклеймил поэта-заговорщика Шенье «как цареубийцу и осудил его политические принципы. Речь Шатобриана, – отмечали бонапартисты, – была направлена на то, чтобы навязать слушателям политическую дискуссию по вопросам восстановления Монархии, суда над Людовиком XVI и Его смерти.
Весь Институт был охвачен волнением; некоторые его члены отказались слушать речь, которая показалась им некорректной, но другие, напротив, требовали, чтобы чтение продолжалось. В общественных кругах Парижа моментально узнали о споре в Институте, и мнения разделились поровну».
Вскоре эта новость достигла ушей Наполеона, который, ознакомившись с речью, запретил ее публикацию. Узнав, что среди поддержавших это выступление был член Института, один из видных чиновников империи граф Дарю, Наполеон вызвал его и отчитал: «Сударь, я признаю вас виновным, я рассматриваю ваше поведение как преступное: оно направлено к тому, что к нам вернутся безпорядки и волнения, всеобщая анархия и кровопролитие. Кто мы тогда, бандиты? А я всего лишь похититель чужого Престола? Сударь, я не вступал на Престол, свергнув с него другого: я нашел корону в грязи, и французский народ [sic!] водрузил ее на мою голову. Уважайте же выбор нации. Публикация этой речи, при существующих обстоятельствах, – это подготовка почвы для новых политических потрясений и нарушение общественного спокойствия. Проблема восстановления Монархии будто не существует, и она должна оставаться в этом же положении. Почему же тогда, я вас спрашиваю, нам вновь напоминают о цареубийствах? Почему деликатные по своей природе вопросы задаются в столь явном виде?» (Граф Лас-Каз «Мемориал Святой Елены». Т. I. С. 639-640).
В приведенном наполеоновском монологе ясно предстают перед нами причины страхов участников революции и ее продолжателей.



Продолжение следует.