?

Log in

No account? Create an account

September 16th, 2015


Арсений Тарковский. Эту фотографию подарил мне когда-то ее автор, московский фотограф Сергей Жабин. Снимок я использовал тогда в качестве иллюстрации к статье о пребывания Арсения Тарковского в Голицыне.


Ночное небо в Голицыне (начало)


«Обычного созерцания небесного свода достаточно, чтобы приобщиться к религиозному опыту».
Мирча ЭЛИАДЕ.


Мне посчастливилось говорить и лично встречаться с Арсением Александровичем Тарковским.
Уже тогда я хорошо понимал, с ке́м мне предстояло иметь дело.
За ним стояли «живые тени»: Цветаева, Ахматова…
С Мариной Цветаевой Арсений Тарковский познакомился сразу же после приезда ее в СССР в 1939 году.
Память об этом – известный цикл стихотворений, ей посвященных:

Я слышу, я не сплю, зовешь меня, Марина,
Поешь, Марина, мне, крылом грозишь, Марина,
Как трубы ангелов над городом поют…

«Она приехала, – вспоминал Арсений Александрович, – в очень тяжелом состоянии, была уверена, что ее сына убьют, как потом и случилось. Я ее любил, но с ней было тяжело. Она была слишком резка, слишком нервна. Мы часто ходили по ее любимым местам – в Трехпрудном переулке, к музею, созданному ее отцом...
Марина была сложным человеком. […]
Однажды она пришла к Ахматовой. Анна Андреевна подарила ей кольцо, а Марина Ахматовой – бусы, зеленые бусы. Они долго говорили. Потом Марина собралась уходить, остановилась в дверях и вдруг сказала: “А все-таки, Анна Андреевна, вы самая обыкновенная женщина”. И ушла.
Она была страшно несчастная, многие ее боялись. Я тоже – немножко».



Арсений Тарковский и Марина Цветаева.

Самое последнее, написанное Мариной Цветаевой стихотворение «Всё повторяю первый стих», помеченное 6 марта 1941 г., было ответом на стихи Арсения Тарковского «Стол накрыт на шестерых»:
И – гроба нет! Разлуки – нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть – на свадебный обед,
Я – жизнь, пришедшая на ужин.

...Никто: не брат, не сын, не муж,
Не друг – и всё же укоряю:
– Ты, стол накрывший на шесть – душ,
Меня не посадивший – с краю.


Арсений Александрович впервые прочитал эти строчки в 1982 году, когда ему было уже за семьдесят пять.
Его знакомый последних лет А.Н. Кривомазов, очевидец этого события, так передает впечатления от увиденного:
«…Для него это неведомое ранее стихотворение явилось ПОТРЯСАЮЩИМ ДУХОВНЫМ ВЗРЫВОМ ОТТУДА, РЕЛИГИОЗНЫМ ПОДАРКОМ ТОЛЬКО НА ЕМУ ПОНЯТНОМ ПОДТЕКСТЕ И ЯЗЫКЕ, КАКИМ-ТО СУПЕРВАЖНЫМ ПОДТВЕРЖДЕНИЕМ И ПРОЩЕНИЕМ.
Это самое последнее в ее жизни цветаевское стихотворение было многократно прочитано-произнесено в тот вечер […]
Он был в состоянии сильнейшего радостного потрясения, которое можно назвать счастьем или эйфорией: одновременно рад, горд, добр, мудр, высок и умен, и удивительно расслаблен, мягок, как желе, постоянно улыбался и доверчиво касался, словно опасаясь, что это не сон, Татьяны Алексеевны и меня, мило шутил, радовался жизни, готов был трепетно отозваться на любой вопрос, одарить развернутым ответом. И в каждом слове, как у ребенка – бездна чувств... […]
Даты могут свести с ума кого угодно. Такое ощущение, что отвечая ей стихотворением от 16 марта 1941 “Все наяву связалось...” […] он благодарит ее за это стихотворение от 6 марта 1941 г. – разве не так?»
«Для меня, – признавался Арсений Александрович, – это был как голос из гроба».

Зову – не отзывается, крепко спит Марина.
Елабуга, Елабуга, кладбищенская глина.


Однако ближе ему по духу, как он сам признавался, была всё же Анна Ахматова:
«Она была великий поэт...»



Анна Ахматова. 1958 г.

Впервые они встретились в начале 1946 года в доме их общего знакомого – переводчика Георгия Шенгели.
На стене была прекрасная коллекция холодного оружия.
Арсений Александрович, не удержавшись, взял в руки шпагу.
Ахматова немедленно отреагировала:
– Кажется, мне угрожает опасность!
– Анна Андреевна, я не Дантес.
Она улыбнулась:
– Даже не придумаю, как вам ответить.
– Придумаете в другой раз».



Эту свою фотографию 1924 г. Анна Ахматова надписала: «Арсению Тарковскому, поэту и другу. 15 июня 1963. Москва».

Среди многих других тем для разговоров был один весьма притягательный для них обоих: Поэт и Власть.
В 1961 г. Анна Андреевна написала стихотворение «Смерть Софокла»:


Тогда царь понял, что умер Софокл.
Легенда.

На дом Софокла в ночь слетел с небес орел
И мрачно хор цикад вдруг зазвенел из сада.
А в этот час уже в безсмертье гений шел,
Минуя вражий стан у стен родного града.
Так вот когда царю приснился странный сон:
Сам Дионис ему снять повелел осаду,
Чтоб шумом не мешать обряду похорон
И дать афинянам почтить его отраду.



«Тарковский, – вспоминал его знакомый поэт Михаил Синельников, – со слов Ахматовой, говорил, что Сталин и в поздние годы иногда с улыбкой спрашивал о ней: “Ну, как поживает наша монахиня и блудница?”. […]
– Вы подумайте, – говорил Тарковский, – было два постановления ЦК, запрещавших печатать Ахматову, и все-таки она печаталась! Сколько в жизни у нее было несчастий, а она, вопреки всему, была счастлива. Всё победила!
Тут я вспомнил невероятную фотографию конца “Оттепели”. Анна Андреевна в президиуме писательского съезда, невдалеке от Михаила Александровича Шолохова».
…Двадцать лет спустя после знакомства, в начале марта 1966 г. Арсений Тарковский сопровождал гроб Анны Ахматовой в самолете из Москвы в Ленинград, присутствовал при отпевании в Никольском Морском соборе.

Когда у Николы Морского
Лежала в цветах нищета,
Смиренное чуждое слово
Светилось темно и суровой
На воске державного рта.



Арсений Тарковский (в центре) на похоронах Анны Ахматовой. Ленинград. 9 марта 1966 г.

Произнес Арсений Александрович и прощальное слово у открытой могилы в Комарове:
«Никогда еще на долю женщины не выпадало столь мощного поэтического дарования, такой исключительной способности к гармонии, такой непреодолимой силы влияния на сердце читателя».


На свете смерти нет:
Безсмертны все. Безсмертно всё.



Прощание с Анной Ахматовой. На первом плане над гробом матери – Лев Гумилев. Второй слева в первом ряду – Арсений Тарковский. Ленинград 10 марта 1966 г.
Впоследствии лекции Л.Н. Гумилева вместе со своими студентами Высших режиссерских курсов посещал сын Арсения Александровича – Андрей Тарковский, называя Льва Николаевича «самобытным и чистым человеком».



Именно с этим-то человеком и предстояло мне увидеться…


Продолжение следует.



Ночное небо в Голицыне (окончание)


Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!
. . . . . . . . . . . . . .
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик Творец?

Михайло ЛОМОНОСОВ.
Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого Северного сияния.


Встреча c Арсением Александровичем могла состояться благодаря одной из моих тогдашних знакомых, с которой я в то время состоял в переписке.
Это была киевлянка Евдокия Мироновна Ольшанская (1929–2003) – поэт, эссеист, литературовед.
Более сорока лет собирала она материалы, связанные с Анной Ахматовой: книги и портреты, стихотворные посвящения, свидетельства современников, научные труды.
Собственно на этой почве и состоялось само наше знакомство. Произошло оно благодаря одному из тогдашних моих друзей, работавшему в «Альманахе библиофила», в котором я иногда печатался.
Труды Евдокии Ольшанской, замечу, увенчались, в конце концов, успехом: в год ее кончины в Центральном государственном архиве-музее литературы и искусства Украины в Киеве открылся основанный на ее собрании мемориальный кабинет Анны Ахматовой. А незадолго до этого, в 1989 г., к столетию Анны Андреевны в том же Киеве появилась улица ее имени. Назвали в ее честь и одну из городских библиотек.
Всё сказанное было достаточным основанием и для ее знакомства с Арсением Александровичем. Случилось это в 1969 году.
Были редкие личные встречи. Осталась и обширная переписка (166 писем), которую они вели с 1969 по 1987 годы.
«В первые годы, – вспоминала Евдокия Мироновна, – письма приходили очень часто, в последние 2-3 года жизни Арсения Александровича – редко: по его свидетельству тех лет, ему всё тяжелее было “доставать самого себя из себя”, болезнь и горе после потери сына заставили его всё пристальнее вглядываться в себя и как бы изолировали от окружающего мiра».
«До сих пор, – пишет Арсений Александрович в одном из них, написанном в августе 1978 г., – я все чаще вспоминаю нашу экспедицию в Звенигород и Большие Вязёмы – а там ведь и вправду было хорошо и, верно, понравилось бы Анне Андреевне. Она, кажется, хоть и жила одно время в Голицынском Доме творчества, а ни там, ни там не побывала».



Арсений Тарковской с Евдокией Ольшанской. Дача в Голицыно. Июль 1978 г. Эту фотографию Е.М. Ольшанская послала мне с дарственной надписью, а я опубликовал ее в одной из моих статей в 1980-е годы.

«Мы много встречались лично, – пишет Евдокия Ольшанская, – я не менее раза в год приезжала в Москву, чтобы повидаться с Тарковскими.
Арсений Александрович был удивительным собеседником. Слушать его было очень интересно, о чем бы он ни говорил: о гостеприимстве грузин и о Коктебеле, о “Евангелии от Фомы”, отрывки из которого опубликовало издательство “Наука”, и о музыке Шютца, об астрономии и о красоте Подмосковья. Он обладал удивительным чувством юмора.
Но этот человек, будучи одним из образованнейших людей своего времени, был в то же время и замечательным слушателем, не подчеркивал своего превосходства, говорил с собеседником на равных, незаметно поднимая его до своего уровня».
Всё действительно именно так и было – могу это подтвердить из личного опыта.
Дорога к даче Тарковских шла мимо дореволюционной еще постройки железнодорожной станции Голицыно.
Адрес дома: Пролетарский проспект, 19.




Бывал тут и сын Арсения Александровича – режиссер Андрей Тарковский.
По свидетельству старожилов, в Голицыне состоялся один из первых показов его фильма «Андрей Рублев».
Дача для Арсения Александровича по многим причинам была предпочтительнее, чем излюбленные им дома творчества в Переделкине и в том же Голицыне.
Прежде всего, потому, что он мог ходить на костылях, не пользуясь протезом, который сильно натирал ему ногу. Передвигаться же на костылях ему было много сподручней.
Как и при каждом старом дачном доме, там был сад…
Помню там были высокие березы, яблони и много цветов.
«…У нас идёт яблочный град (яблоки почти созрели), – писал Арсений Тарковский в одном из писем Евдокии Ольшанской, – они сыпятся, как говорят, от старости. Тепло было только один день, а этого мне очень мало, да и всем в наших местах тоже. Я наспециализировался печь яблоки в духовке – с сахаром и мёдом, и жалею, что Вас нельзя ими накормить».
Показывал он и траву – по его словам, траву его детства, росшую много лет назад в саду их дома в Елисаветграде.


Под сердцем травы тяжелеют росинки,
Ребенок идет босиком по тропинке.



Разнотравье Звенигородья. Кадр из фильма Андрея Тарковского «Солярис». 1971 г.

Я учился траве, раскрывая тетрадь.
И трава начинала как флейта звучать.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
В четверть шума я слышал, в полсвета я видел,
Но зато не унизил ни близких, ни трав,
Равнодушием отчей земли не обидел…



Эстляндские травы. Андрей Тарковский на съемках фильма «Сталкер». 1978 г.

Лишь трудности с организацией быта заставляли Арсения Александровича жить в домах творчества: в том же Голицыне или в Переделкине.
Сохранившиеся записи позволяют приблизиться к тем самоощущениям, с которыми жил в ту пору поэт.
«Я как-то очень постарел в последние годы, – писал он в 1982 г. – Мне кажется, что я живу на свете тысячу лет, я сам себе страшно надоел… Мне трудно с собой… с собой жить.
Но я верю в безсмертие души».


Давно мои ранние годы прошли
По самому краю,
По самому краю родимой земли,
По скошенной мяте, по синему раю,
И я этот рай навсегда потеряю.


Позднее я узнал, что именно здесь, на своей даче в Голицыне, Арсений Тарковский отпраздновал 25 июня 1988 г. свой последний 82-й день рождения. (Этот день он всегда очень любил.)
Близкий поэту последние годы Александр Лаврин записал в своем дневнике:
«Вчера возил Тарковских в Голицыно – отмечали день рождения Арсения Александровича. Перед выездом он вдруг сказал мне: “Жизнь прошла, как Азорские острова…” (строчка из нелюбимого им Маяковского).
Были: Ирма Рауш, Анна Петровна, Володя Эфроимсон, Юра Саминский, Александр Тимофеевский с семьей, который сейчас живет на даче Тарковских в Голицыне.
Все было дивно: аромат цветов, зелень, стол, свет… В общем: “Настал июнь, мой лучший месяц…”».
Этот уголок Подмосковья Арсений Александрович вообще очень любил.



Голицынская дача.

А еще, помню, там был телескоп, установленный в беседке…
Астрономия с детства была увлечением и страстью Арсения Александровича и вообще всей семьи Тарковских еще во времена их жизни в Елисаветграде.


Надо мною стояло бездонное небо,
Звезды падали мне на рукав.


Друзьям иногда в шутку он говорил: «Поверьте старому звездочету».
«Могучая архитектура ночи!» – такой образ возникает в одном из его стихотворений 1958 г.
Всё это было близко и мне.
В моё время в школе еще преподавали астрономию. В десятом классе.
Его я как раз и заканчивал в подмосковном Ногинске (прежнем в Богородске), в здании бывшей мужской гимназии, строил которую предок моего крестного.
В доме рядом со станцией, в который переехали мои бабушки, на чердаке я нашел множество старинной (дореволюционной еще и 1920-1930-х годов) астрономической литературы, справочников и пособий. Были среди них и изданные в Германии, еще до первой мiровой войны, красочные карты звездного неба и отдельных созвездий.


До сих пор мне было невдомек –
Для чего мне звездный каталог?


В пособиях на русском языке рассказывалось не только о движении планет, рождении и смерти звезд и других премудростях астрономии, но давались и практические советы, как вести наблюдение за мiром звезд.
К этим занятиям, без замедления, я и приступил.
Вечер. Старый сад. Тишина. Лишь глухой стук валившихся в траву яблок изредка нарушал ее.


Проходит время,
Но – что мне время?
Я терпелив,
Я подождать могу…


В Подмосковье, конечно, не южные ночи, но тем летом 1968-го звезды были хорошо видны…
Чистое небо. Мохнатые звезды, иногда падающие, прочеркивали небо во всех направлениях.


Восходит на небо звезда
Прекрасным ликом света,
Но нам видна она, когда
Её давно уж нету.

…Звезда; её уж нет,
В глубокой тьме погасла,
Но долго мёртвой страсти свет
В ночи нам светит ясно.

Михай ЭМИНЕСКУ.


Кадр из фильма Андрея Тарковского «Солярис». 1971 г.

Незаметно «проэкзаменовав» меня (чтобы было ясно, насколько можно было углубляться в тему) и поняв, что я «свой», Арсений Александрович заметно оживился.
Разговор наш пошел непринужденней.
По всему было видно, что Арсений Александрович был рад этому неожиданно возникшему между нами пониманию:

А я любил изорванную в клочья,
Исхлестанную ветром темноту
И звезды, брезжущие на лету
Над мокрыми сентябрьскими садами.



«Солярис». 1971 г.

Потом уже – из воспоминаний некоторых его знакомых – я узнал, что он замысливал создать у себя на даче любительскую астрономическую обсерваторию – наблюдать в вечерней тиши за звездами, о которых писал он даже во фронтовых своих письмах…

И всего дороже в мiре
Птицы, звезды и трава.


Что касается меня, то телескопа у меня не было. Наблюдение я вел невооруженным взглядом, ну еще и в отцовский военный бинокль. (Бинокли у Арсения Александровича тоже, как выяснилось, водились.)
Так, слово за слово, и потекла наша беседа.
С нашего подмосковного неба перешли на южное, а там и просто на юг.
Бессарабия, берег Днестра, откуда родом была моя супруга, где некоторое время и я работал в газете…
И тут новый поворот темы:
– А где именно? Не рядом ли Дубоссары? Случалось ли бывать там?
– Да, как раз напротив, через мост… Ничего особенного маленький пыльный город.
– Дело в том, что моя мама Мария Даниловна родом оттуда.
Тут уж приходил мой черед удивляться…



Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner