May 27th, 2015

О НОВОЙ ПОВЕСТИ ВЛАДИМIРА КАРПЕЦА «ГИММЛЕР»



Слово на пепелище

Только что вышла интернет-версия новой повести Владимiра Карпеца «Гиммлер»:
http://www.proza.ru/2015/05/22/813

Первый же краткий отзыв его «друго/врага» последнего времени («радость: что-то сдвинулось, наконец, и у Володи!») удивительным образом совпадает со словами, обращенными к герою повести, одноклассника и будущего его соратника по борьбе:
«Слушай, Костер, а я не думал… Молодец. …Думал, ты это… Как все. …Слушай, а хочешь реально русским помогать?»
Словом, «лед тронулся, господа присяжные заседатели»?
Но куда поплыла эта шуга и почему именно сейчас?
Хотя на последний вопрос ответ, вроде бы, известен: «ударился оземь, и обратился добрым молодцем»; бросился в кипящий чан и вышел Иваном-царевичем…
Вот только что там кипит? – Хорошо, если вода или молоко. А если, не дай Бог, смола?..
Да и вообще в почти что безпросветной темноте (черноте?) этой повести трудно понять, что это – пепелище, развалины или разбитое корыто…
Однако, ну как радость об «обращении» Владимiра Игоревича преждевременна?
Ведь путь главного героя повести (Максима Кострова/Гиммлера) – при всей логической обоснованности его «выбора», подкреплении его солидной оправдательной теоретической базой, здравым смыслом мiра сего и т.д. – это (в повести! – не о сути тут речь!) путь спуска, предательства (самого себя, своей семьи, рода и, в конце концов, своего народа), саморазрушения (ведь как иначе можно квалифицировать символическое отцеубийство и инцест, пусть и не состоявшийся на страницах книги, но ведь это ПОМИМО воли того же героя).
Всего этого он НЕ ХОТЕЛ – но ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ (в повести, по крайней мере).
И вообще во время всего этого «волочения» героя судьбой (которой он сам себя вверил!) поражает почти что полное отсутствие его сопротивления тому, что он – по воспитанию, по крайней мере – считал неправым и неправильным.
Внешне он, вроде бы, проходит страшные проверки кровью и смертью, которые не каждый выдержит, а внутренне (нравственно и морально) он совершенно безволен и инфантилен, поставив себя как бы «по ту строну добра и зла».
Более того, есть подозрение, что, проходя эту инициацию, заглушая естественные реакции, он пытается превратиться в новую ТВАРЬ (без какого-либо уничижительного смысла, от слова Творец), но уже какого-то «иного бога».
Человек меняет кожу. Но пытается ведь и душу…
Максим верит, что пройдя эту страшную «проверку на дорогах», он преодолеет собственное естество (и обычное человеческое, и, как следует из повести, нечто особенное, о чем речь впереди) – и станет сверхчеловеком, что отражено в его втором языческо-инициатическом имени «Гиммлер».
Однако, как и всегда, – это иллюзия, за которую, в конце концов, приходится платить…
Но почему так ошибся (если, конечно, ошибся) автор процитированного нами отзыва? Разве что, как сам признается, прочитал «по диагонали», или принял желательное за действительное?..
Не будем гадать, а приведем другие имеющие важнейшее значение его слова: «НЕИСТРЕБИМЫЕ РОДИНКИ».
Я бы только уточнил: «родинки» эти не истреблены не только потому, что автор не сумел или не захотел это сделать, не оттого, что чего-то ПОКА ЧТО недопонял. Они «неистребимы» в принципе.
Тут – если идти много дальше – нет никакого отрицания всемогущества Божия. Это – отражение Его Всеблагой Воли. Это Он ТАК захотел.
Когда я пишу так, то имею в виду заключительные страницы повести, когда герой узнает от матери, что возможно (у Карпеца так всегда: всё двоится – попробуй ухвати, выскользнет всенепременно) «биологическим отцом» его является вовсе не полковник ГРУ, потомок княжеского рода, а врач-самоубийца, галахический (по матери) еврей.
Помню один из советских фильмов, когда для вербовки эсэсовца советская разведка пытается использовать ставшие ей известными данные о том, что тот был сыном коммуниста. Узнав это, потрясенный немец застрелился.
«Штука» же, о которой пишет Карпец, будет, используя известные слова Сталина, «посильнее» этого «Фауста».
Для язычника, чтящего германских ли, славянских ли богов («то ли Хорст, то ли Хорс»), – это крах.
Но и для православного – если он не экуменист, не меневец, не представитель патриархийного официоза – это тоже проблема.
Но «Гиммлер» не «ложится грудью на пистолет». Он ДУМАЕТ. А, значит, никакой он не «Гиммлер», а человек, пытающийся выдраться из своей природной шкуры, своими личными моральными страданиями (от невозможности обрести чаемое и нафантазированное) прикрывающий подлинную свою суть фальшивого перевертыша.
Именно тут центр бушующего в повести тайфуна.
В других своих аспектах, на мой взгляд, это произведение (в отличие от предыдущих) малоинтересно.
Историософское наполнение не выдерживает никакой критики.
Противостояние чеки «палача Дзержинского» генерал-квартирмейстерской службе царского генштаба (разведке), «черному воинству», как его называли в русской офицерской среде, проигравшему всё, что только было можно в Великой войне?
Ставка этих людей – еще даже до Ленина, при Керенском! – на Сталина?
Тут даже А.Г. Дугин с его фантастической, но в начале 1990-х симпатично выглядевшей «Конспирологией», как говорится, отдыхает.
Что же касается воспоминаний личного врача Генриха Гиммлера Феликса Керстена, цитаты из которых занимают немало страниц повести, то они, как это давно и хорошо известно, принадлежат к идеологическим фальшивкам из серии «оккультного рейха».
Кто, как и для чего их создавал, давно и хорошо известно.
Имя доктора и его история также давно уже на слуху: «…О чем разговаривали Феликс и Генрих, известно исключительно со слов самого Керстена. А верить ему – всё равно, что верить барону Мюнхгаузену».

http://www.pravda.ru/society/fashion/30-11-2012/1136752-kersten-0/#sthash.Pmd96Axs.dpuf
То, что у Воробьевского выглядело бы органично, у Карпеца маркирует дурной вкус.
Возвращаясь к центру повествования, заметим: было бы большой иллюзией, как со стороны читателей, так и самих писателей, считать всякое сочинительство выдумками или игрой прихотливого ума.
Конечно, часть книг создается для заработка, для славы, пиара и т.д. Однако какая-то часть авторов пишет для самовыражения, уснащая пространство между героями и собой всевозможными прокладками, в том числе «правом на вымысел», запуская информацию о «прототипах», а порой даже, на всякий случай, специально указывая на «случайность» совпадения черт того или иного персонажа с реальным человеком.
Однако часто автор такого произведения откровеннее, чем Жан-Жак Руссо в его «Исповеди» .
Автор «Гиммлера» построил на ее страницах «темную, почти черную» башню, то ли в подмосковном Ильинском, то ли в германском Вевельсбурге.
И с ее высоты «вдруг стало видимо далеко во все концы…»
Вот мы, его постоянные читатели, и пришли подивиться на сие «неслыханное чудо»…

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 16)


Г.В. Дерюжинский. Одалиска. Бронза.

Разными дорогами

Вместе с князьями Юсуповыми Г.В. Дерюжинский намеревался перебраться в Европу. Вероятно, так оно и случилось бы: Юсуповы, как мы уже писали, в апреле 1919 г. отплыли из России в свите вдовствующей Императрицы на британском крейсере «Марлборо». Злую шутку с ним сыграла, однако, его любовь к античным древностям. Весьма некстати Глеба Владимiровича заинтересовали раскопки греческого порта Херсонес, и он отправился в Севастополь.
Впечатления его от увиденного оказались такими сильными, что даже много лет спустя они отразилось в его скульптуре. Тем не менее, вернуться к своим благодетелям он так и не смог: наступление красных отрезало Кореиз от Севастополя. Там же в Ялте осталась и его жена Паллада Олимповна.
Глебу Владимiровичу пришлось бежать в Новороссийск, где в то время находились войска генерала А.И. Деникина. Тут он едва не угодил под мобилизацию, от которой ему едва удалось освободиться по слабости здоровья.
В царившей в городе неразберихе Глеб Владимiрович неожиданно сумел найти друзей, которые весной 1919 г. смогли устроить его гардемарином на судно «Владимiр», отправлявшееся в США с грузом руды.
В Нью-Йорке на пропускном иммиграционном пункте на острове Эллис в устье Гудзонат он рассказал о своем дяде А.Ф. Дерюжинском, бывшем российском консуле в Сан-Франциско, о брате Борисе Владимiровиче, служившем в Русской миссии в Копенгагене.
Сюда же в США прибыл позднее и шурин Глеба – капитан второго ранга Н.М. Коландс, вырвавшийся из Крыма в феврале 1921 г. и обосновавшийся затем в Нью-Йорке.
А вот отец Глеба, профессор Владимiр Федорович Дерюжинский не смог преодолеть океан: вскоре после эвакуации из Крыма он скончался от разрыва сердца в турецком лагере для русских беженцев на Босфоре…
Иммиграционный судья, выдававший Глебу Владимiровичу вид на жительство, спросил, чем тот собирается заниматься. Последовал ответ: «Я буду скульптором и очень скоро пришлю вам приглашение на выставку».



Г.В. Дерюжинский у одной из своих работ на выставке в Нью-Йорке.

Так всё и произошло: через два года в Нью-Йорке действительно прошла первая выставка его работ.
К нему быстро пришел успех. Ныне Г.В. Дерюжинского называют «выдающимся американским скульптором».
Наиболее известные его работы – скульптурные портреты композиторов С.В. Рахманинова, А.Т. Гречанинова и С.С. Прокофьева, пианиста А.И. Зилоти, художника Н.К. Рериха, писателя Рабиндраната Тагора, американских президентов Теодора и Франклина Рузвельтов, Дж. Кеннеди.



Г.В. Дерюжинский. Фигуры из дерева.

В конце 1923 г. состоялась встреча Глеба Владимiровича со своим старым гимназическим товарищем.
В ноябре князь Ф.Ф. Юсупов с супругой прибыли в Нью-Йорк с целью выгодной продажи полотен Рембрандта, вывезенных им из России не без помощи Г.В. Дерюжинского, записавшего, как мы уже писали, безценные полотна сверху для того, чтобы не привлекать к ним излишнего внимания.
На портовой набережной, вспоминал Ф.Ф. Юсупов, собралась целая толпа любопытных репортеров. Однако тут произошла одна неожиданная неувязка. По его словам, ему сообщили, что «американские власти противятся моей высадке, так как по американским законам убийцам въезд в Америку запрещён…»
Так в США аукнулось ему преступление на Мойке…



В мастерской Г.В. Дерюжинского.

При каких обстоятельствах состоялась сама эта встреча, неизвестно. На этот счет имеются лишь скупые свидетельства Ф.Ф. Юсупова: «Русская колония в Нью-Йорке была достаточно велика. Встретили мы старых знакомых. Оказались тут друзья наши… товарищ мой по гимназии Гуревича, талантливый скульптор Глеб Дерюжинский, сделавший в ту пору прекрасные скульптурные бюсты, Ирины и мой».
Что касается цели поездки (продажа полотен Рембрандтов), то она была достигнута. Картины продали за огромную по тем временам сумму: 225 тысяч долларов. Ныне они находятся в Национальной галерее в Вашингтоне.



Глеб Владимiрович Дерюжинский.

Скульптуры Г.В. Дерюжинского можно увидеть ныне в весьма престижных собраниях: музее Метрополитен (Нью-Йорк), Смитсоновском институте, Национальной портретной галерее в Вашингтоне, Музее современного искусства в Нью-Йорке, музеях Сан-Диего, Толедо, Питтсбурга, Филадельфии, музее Центра имени Линкольна, коллекции Уитни «Русское искусство XX века» и т.д.
Личная жизнь скульптора оказалась непростой. Он был дважды женат, оба раза на своих соотечественницах… Одна из них, Александра Николаевна скончалась в 1956 году в Нью-Йорке.
Сын Г.В. Дерюжинского, Игорь – модный фотограф.



Г.В. Дерюжинский рядом со скульптурным портретом киноактрисы Лилиан Гиш. 1960-е годы.

Что касается первой супруги Глеба Владимiровича, оставшейся в 1919 г. в Ялте, то в ее биографии на сегодняшний день существует множество пробелов и белых пятен.
«Кажется, году в 23-м, – вспоминала ее петербургская знакомая, – Паллада вернулась из скитаний по югу. Туда, в аристократическое бегство в Крым, она попала с Дерюжинским, скульптором. Брак этот был настоящим, с венчаньем. Дерюжинский был дружен с Феликсом Юсуповым, у Паллады остались в альбоме от этого полуострова “Цитеры” стихи за подписью ФЮ. Но в эмиграцию Дерюжинский жену не взял. Жила Паллада тогда главным образом гаданьем по руке и на картах, меняла мужей и вернулась сюда, нося фамилию Педда –? – “акростих из фамилий моих последних пяти мужей”» (Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017. С. 203).
Автор этой дневниковой записи, несомненно, держала этот самый альбом в руках. Не так давно эта страничка была опубликована потомками его владелицы: https://www.instagram.com/p/BnsbeA3h30K/
Вот начало самого этого стихотворения, записанного в альбом рукою князя Ф.Ф. Юсупова (орфография подлинника):
Живи Паллада
Утеха ада
Олимпа дочь.
Исполнись яда
Любви отрада.
Померкни ночь.
Собачья дочь.

(Зачеркнутый в альбоме эпитет – отсылка к участию Паллады в петербургской «Бродячей собаке».)
Длинная (в два столбца) стихотворная запись подписана:
«Ф.Ю.
Крым
1918».
В это трагическое время у Паллады как раз появился другой знакомый – безымянный «прекрасный принц»: сын петербургского профессора, офицер Императорской армии, адъютант авантюриста С.Н. Булак-Балаховича, красный офицер, кавалер ордена Красного Знамени, комендант ГПУ.
Но последние «подвиги» будут уже потом, а в 1918-м Паллада в восхищении: «Да, да, ангел. И я так за него боюсь – он такой безрассудный. Хочет в Сибирь ехать, устраивать побег Государя. Долго ли погибнуть!»
А потом кончился и этот роман…
В 1920-1930-х годах Паллада Олимповна жила в Царском Селе, а затем перебралась в Ленинград. Именно она в январе 1937 г. свела двух сводных братьев – сыновей своего прежнего знакомого поэта Николая Степановича Гумилева: Льва Гумилева и Ореста Высотского, дав последнему адрес А.А. Ахматовой.



Одна из последних известных на сегодняшний день фотографий Паллады Олимповны. Из дневника В.А. Судейкиной (5 сентября 1918): «…На ввалившихся после болезни щеках два ярко румяных пятна – накрашенных. Умирающая в чахотке обезьяна, карикатура на издыхающую Сару Бернар, с которой у нее есть сходство».

Последним мужем Паллады Олимповны Был, как считали, Виталий Федорович Гросс.
«Информации о нём почти нет, – пишет петербургский некрополист К. Карчевский. – Известно что он родился в 1890 году в Колпино, в семье генерала инженера-механика, начальника Адмиралтейских Ижорских заводов (1895–1908) Федора Христофоровича Гросса (1855–1919).
Был разносторонним человеком, творческой личностью. Писал стихи, рисовал, музицировал. А ещё говорят, что в молодости влюбился в цыганку и ушёл в табор, и отец очень осерчал и отказался от него.
Член Российского Теософского общества. Работал у Адолия Роде, подбирал цыган для выступления на “Вилле Роде”. Участвовал в фальсификации двойников Распутина».



Встреча интеллигенции Петрограда с Гербертом Уэллсом. Адолий Роде (1879–1930) крайний справа во втором ряду. Дом ученых. Осень 1920 г. Наиболее подробная его биография содержится в нашей книге «Дорогой наш Отец» (М. 2012. Комментарий № 139).


Ресторан «Вилла Родэ» (Строгановская ул., 2) с отдельными кабинетами, хорами и оркестрами, появился в Петербурге в 1908 г. До сегодняшних дней «Вилла Родэ» не сохранилась; на ее месте построили станцию метро «Черная речка».


Банкет биржевиков в «Вилла Роде». 20 мая 1912 г.


Кафешантан и кабаре «Вилла Роде» (Павильон «Кристал»). Вид снаружи и внутри.




С начала 1920-х гг. А. Роде тесно сотрудничал с советскими спецслужбами. С личного одобрения Ленина в 1922 г. вместе со своим другом Горьким организовал в Берлине клуб для приезжавших туда из России ученых. Позднее пытался открыть в Париже кафешантан «Вилла Роде».

Продолжим прерванную цитату из очерка К. Карчевского о Виталии Федоровиче Гроссе:
«После революции работал на внешнюю разведку Коминтерна. Работал в США, Франции, Германии. Возможно, когда-нибудь мы узнаем из открытых архивов внешней разведки – более точную информацию».
Был у В.Ф. Гросса еще и брат Евгений (1897–1972) – советский физик-экспериментатор, член-корреспондент АН СССР (1946), в последние годы работавший в Институте полупроводников.
Однако на самом деле, как удалось установить, супругом Паллады Олимповны был Виталий Николаевич Гросс (1903/1900–1935) – историк комсомола, художественный критик, заведующий отделом искусств «Вечерней Красной Газеты».
С полной несомненностью это устанавливает дневник уже упоминавшейся нами художницы Л.В. Шапориной (супруги композитора), написавшей его портрет и оставившей несколько записей о некоторых аспектах его деятельности:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/369418.html
Наиболее обширная из них датирована 21 ноября 1935 г.
«После моего возвращения из Парижа [в 1928 г.] и переселения в Детское, – пишет она в ней о своей строй знакомой Палладе, – застала ее уже здесь. За это время она женила на себе двадцатилетнего Гросса, “заимела” (как теперь говорят) от него ребенка и превратилась в домохозяйку. Но какую! Прислуги у нее менялись каждую неделю, уходили со скандалами, драками, убегали в форточки. Грязь дома невероятная. Гросс работал, как вол. Служил, писал, таскал кули из города. Тащил булки, керосин, картошку, вс`. А Паллада дралась с прислугами, ходила по гостям, волоча за собой измученного четырехлетнего Фитика, и сплетничала, сплетничала. Сплетни носили часто возмутительный характер. Про Стрельникова она пустила слух, что он служит в ГПУ; про Тиморевых, чудесную Юлию Андреевну, что они у нее украли белье! Которого у Паллады вообще не было. Мне ее болтовня доставила честь быть вызванной в ГПУ [в 1931 г.]. Там дознавались, что я знаю о ген. Суворове, эмигранте. О моем знакомстве с Суворовым знать никто не мог, т.к. собственно и знакомства-то не было, но он был мужем Натальи Романовны, двоюродной сестры Паллады, с которой я встречалась у брата Васи, где она с мужем играла в карты и от которой привезла привет Палладе» (Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017. С. 203-204).
Собственно, эта дневниковая запись была вызвана кончиной В.Н. Гросса: «Умер Гросс. Мне его очень жаль. Жаль так рано сгоревшей жизни, так обидно заезженной этой старой отвратительной бабой.
В 31-32-м годах мы были прикреплены к писательскому кооперативу, я встречала его с кулями, булками и ужасалась: “Зачем это вы, Виталий Николаевич, сами все таскаете, вам вредно”. На что всегда был один ответ: “Это совершенно случайно, Палладочка сегодня не могла, прислуга тоже не могла…”, и эта “случайность” повторялась ежедневно. Булки, керосин, картошку – все тащил он на себе в Детское.
Я зашла к ним перед пасхальной заутреней, зная, что ему плохо. Он лежал. Ему хотелось бросить службу и перейти на инвалидность, т. к. сил на ежедневную езду больше не хватало. Дома же он мог бы статьями зарабатывать.
Паллада вмешалась в разговор: “Но ведь ты понимаешь, что на 150 рублей мы прожить не можем”. Она заставила его работать до тех пор, пока перо не вывалилось из рук» (Там же. С. 202).



Могила П.О. Богдановой-Бельской на Киновеевском кладбище Петербурга. Фото автора проекта «Петербургский некрополь» К. Карчевского.

Что касается самой Паллады Олимповны, то скончалась она, пережив революцию, гражданскую войну, большой террор и блокаду, в 1968 г. в Ленинграде в возрасте 83 лет.
Похоронили ее на Киновеевском кладбище. Лежит она под одним камнем с сыном Эрнестом Витальевичем Гроссом (1925–2000).
Ряд небезынтересных снимков и документов из ее архива было опубликовано недавно ее потомками:

https://www.instagram.com/explore/tags/паллада_олимповна/


Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 17)


Г.Е. Распутин. Фотография Д.Р. Вассермана. Москва. 1916 г. В нижнем левом углу снимка надпись: «Studia D.V.». Государственный исторический музей (Москва). Первая публикация: Вассерман Д.Р. Странник. Фотоэтюд // Искры. М. 1917. № 1. С. 7.

Москва. Фотостудия Вассермана

Ряд фотографий Г.Е. Распутина 1916 г. был выполнен московским мастером Д.Р. Вассерманом, немцем по происхождению.
Он был сотрудником известного фотоателье в Москве на Кузнецком мосту (размещавшегося сначала в доме 11, а затем 21/5), владельцем которого был прусский подданный Карл Андреевич Фишер (1850–после 1920), один из основателей Русского фотографического общества в городе.



Г.Е. Распутин. Фотография Д.Р. Вассермана. Москва. 1916 г. В верхнем левом углу снимка надпись в три строки: «Studia / D. Wasserman / 1916». Под снимком на паспарту (слева): «Studia»; (справа): «D. Wasserman / Moscau 1916». Государственный исторический музей (Москва).

Снимки всех значительных московских событий в журналах России исполнялись мастерами именно этого крупнейшего заведения; тут же была создана портретная галерея русских писателей, художников, композиторов и артистов.


Г.Е. Распутин. Фотография Д.Р. Вассермана (?). 1916. Государственный архив Российской Федерации.

Фотоателье Карла Фишера просуществовало вплоть до 1915 г. После этого Д.Р. Вассерман, имевший к этому времени свою клиентуру, открыл в Москве собственную фотостудию, в которую приходил сниматься Г.Е. Распутин.

Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 18)


Принцесса Мюрат в своей парижской мастерской.

Рисунок Принцессы Мюрат

Один из последних рисунков Г.Е. Распутина, сделанных с натуры во время личной беседы в 1916 г. в квартире старца на Гороховой, был выполнен Августой-Мари-Жозефиной-Агнессой принцессой Люсьен Мюрат (1876–1951), урожденной графиней Роган-Шабо, дочерью французского политика, супругой сына потомка наполеоновского маршала и мингрельской княжны Саломеи Дадиани.
В своих опубликованных в Париже, по горячим следам событий, воспоминаниях она описала эту встречу со старцем, в которых, помимо расхожей клюквы, есть, несомненно, несколько любопытных наблюдений.
Саму встречу, по словам принцессы, удалось организовать благодаря «одному скульптору, которого я повстречала случайно […] Распутин даже согласился мне позировать. Мне не терпелось наконец с ним познакомиться. […]
Наконец он вошел, извиняясь, что заставил меня ждать, расцеловался с моими спутниками, как принято в России. Я избежала этого […] Он ограничился тем, что обнял меня. Я позволила ему это, слегка удивившись […]
– Соберемся в круг, – сказал он, – поближе друг к другу, чтобы наши душвеные токи не расточались и чтобы наши души могли лучше соприкоснуться.
Мы сдвинули наши стулья, я смотрела в его голубые глаза, голубее незабудок, орошенных росой; глаза его странно останавливались, буравя и притягивая к себе.
Когда я начала делать эскиз его лица, я едва смогла набросать этот повелительный взгляд. Решительно, я против своей воли почувствовала зарождающуюся симпатию и я бы могла судить, что он хороший.
Его каштановые волосы в безпорядке ниспадали на широкие плечи, нос с небольшой горбинкой имел благородные очертания, высокий лоб являл какую-то породистость, рот был красивый, губы несколько чувственные, будто выпяченные, подбородок волевой, хорошо очерченный под нечесаной бородой.
Он казался молодым в свои пятьдесят лет; стать у него была мощная. Я оказалась в присутствии человека, весьма уравновешенного, который позволял своим страстям обслуживать себя, не служа им сам.




– Ну, – сказала я ему, – расскажите нам, как вы оказываете свое влияние на великих?
– Любовью, голубушка, – отвечал он, и, взяв листок бумаги, написал, глядя на меня: “Любовь твое утешение, твоя печаль и страдание. Счастье любви весит превыше всего”.
Он не знал орфографии […], и выводил слова, как крестьянин пашет землю. Казалось, его осенило вдохновение, и взгляд у него был тогда как у апостола. Я вспомнила, что монах Илиодор называл его “величайшим святым современной России”».
От этой встречи остался рисунок, сделанный в Петрограде, воспроизведенный на обложке книги, вышедшей в Париже в 1917 г.



Обложка книги принцессы Марии Мюрат «Распутин и кровавый рассвет» (Париж 1917) с рисунком Г.Е. Распутина, сделанным ею в Петрограде в 1916 г.

Сохранился и еще один след. Вскоре после визита на Гороховую принцесса, по приглашению хорошо знавшей ее Великой Княгини Марии Павловны Младшей, сестры одного из будущих убийц Григория Ефимовича, приезжала к ней в Псков.
Та была поражена рассказом своей парижской знакомой, аристократки, хорошо известной в обществе своими литературными опытами и как художник. Это удивление не оставляло Великую Княгиню и много лет спустя, когда, уже будучи в эмиграции, она упомянула этот мимолетный эпизод в своих мемуарах: «Из любопытства она встретилась с Распутиным и была потрясена его взглядом, внушающим благоговейный трепет».


Окончание следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 19, окончание)


Г.Е. Распутин. Государственный архив Российской Федерации.


Г.Е. Распутин. Центральный Государственный архив кинофотофонодокументов (С.-Петербург).


Г.Е. Распутин. 1916. Собрание И.Е. Филимонова (Петербург).


Г.Е. Распутин. Один из последних снимков. 1916 г.