May 19th, 2015

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 6)


Г.Е. Распутин. Рисунок П.О. Богдановой-Бельской. 26 декабря 1915 г. Бумага, цветной карандаш. Собрание изобразительных материалов в фонде В.В. Хлебникова. Российский государственный архив литературы и искусства.

Чья рука?

Мягкие линии, слабый нажим,
Грифель несмело скользит по бумаге…

Ольга ГЛЮК

Электронный каталог Российского государственного архива литературы и искусства, в котором хранится этот рисунок Г.Е. Распутина, атрибутирует его в лучших традициях знаменитого анекдота павловского времени о «поручике Киже», как «рисунок Богдана Богдановича Паллады».
Удивительно, что ни у кого из ученых архивистов, профессионально занимающихся русской литературой и искусством, сердце, что называется, не ёкнуло при слове «Паллада».
Ладно бы еще лет двадцать назад, а то ведь сейчас, когда имя это, довольно заметно звеневшее в Серебряном веке, не только на слуху, но, можно сказать, и на виду. Почта России в 2012 г. даже марку, специально посвященную автору этого рисунка выпустила.




Речь идет о поэтессе и хозяйке известного литературного столичного салона Палладе Олимповне Богдановой-Бельской (1885–1968), урожденной Старынкевич. Богданова-Бельская, а не «Богдан Богданович» – так в действительности (если хорошенько всмотреться) подписан этот рисунок, сделанный, несомненно, с натуры и при этом точно датированный 26 декабря 1915 года.

Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 7)


Паллада Богданова-Бельская.

Роковая женщина Серебряного века

Не забыта и Паллада
В титулованном кругу,
Словно древняя Дриада,
Что резвится на лугу,
Ей любовь одна отрада,
И где надо и не надо
Не ответит, не ответит, не ответит «не могу»!

Михаил КУЗМИН

Кратко рассказать о сей «светской львице» весьма непросто.
Правнучка соборного протоиерея, внучка директора московской гимназии, дочь генерала, начальника военных инженеров Варшавской крепости.
За всю свою жизнь она издала всего лишь один сборник стихов «Амулеты» (1915), зато жизнь ее была переполнена событиями, многие из которых хотелось бы, наверное, забыть потом и самой поэтессе.



Обложка единственного прижизненного сборника стихов Паллады Богдановой-Бельской «Амулеты» (Издательство Товарищества М.О. Вольф. Петроград. 1915). Стихи были написаны под сильным влиянием Михаила Кузмина, Анны Ахматовой и Игоря Северянина. Лирическая героиня – утонченная куртизанка.

В одних только официальных ее мужьях можно легко запутаться.
Богданова-Бельская – наиболее известная ее фамилия. А была она и Пэдди-Кабецкой, и Дерюжинской, и Берг, и Гросс.
Существовали еще и т.н. «гражданские мужья» – попросту говоря, сожители.
Первый из них – эсер-террорист Е.С. Сазонов, убивший министра внутренних дел В.К. фон Плеве.



Егор Сергеевич Созонов (1879–1910).


Экипаж министра внутренних дел В.К. фон Плеве после взрыва бомбы.


«Убийца министра Сазонов». Снят после самоубийства на каторге. Фото из французского журнала.

От него у Паллады родились двойняшки, благородно усыновленные товарищем террориста – Сергеем Богдановым-Бельским. Один из них, Орест (1905–1998), стал ученым-металлургом, лауреатом Государственной премии СССР. Другой, Эраст (1905–1953), – известным юристом.
Славу свою Паллада Олимповна приобрела, однако, в 1908-1909 гг., еще до выхода сборника стихов: из-за любви к ней застрелились два молодых человека, впрочем, совсем ей не нравившиеся.
С этих самых пор в богемной среде ее стали называть «демонической женщиной».
В разное время о ней писали Михаил Кузмин, Игорь Северянин, Николай Гумилев, Георгий Иванов, Борис Садовской, Анна Ахматова, Рюрик Ивнев…
В романе писателя Михаила Кузмина «Плавающие-путешествующие» (1915) она фигурирует под именем Полины Аркадьевны Добролюбовой-Черниховой. Это «дурацкая барыня», с «зайцем в голове» и с 56 любовниками, которая «врет на каждом шагу».
Внес свой вклад и Алексей Толстой, упомянувший о Палладе в «Хождении по мукам» при описании знаменитого в Петербурге литературно-артистического кабаре «Бродячая собака», завсегдатаем которой она была: «...Такой гнили нигде не найдешь – наслаждение!.. Посмотри – вон в углу сидит одна – худа, страшна, шевелиться даже не может: истерия в последнем градусе, – пользуется необыкновенным успехом».
Знавшая Палладу художница и переводчица Любовь Васильевна Шапорина писала о ней: «Куртизанка, гетера, дочь генерала, более или менее обезпеченная, достаточно безкорыстная, остроумная, в ней был экзотический шарм. Судейкин ей говорил, что, когда разбогатеет, будет платить ей большие деньги за болтовню, за то, чтобы она развлекала его во время работы. В первый же день знакомства с Сережей Позняковым она предложила ему сделаться ее любовником. “Вы будете 21-й”. Сережа, кажется, отказался (ему было 19 лет). […] Я у нее не бывала. Мужья у нее сменялись за мужьями. Одевалась Паллада безвкусно и провинциально, из-за ушей висели какие-то длинные аметистовые серьги, приделанные к волосам. Но она была очень остроумна, весела, мила, занятна» (Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017. С. 202-203).




«Когда Паллада шла по улице, – вспоминал поэт Георгий Иванов, – прохожие оборачивались. Как было не обернуться? Петербург, зима, вечер. Падает снег, зажигаются фонари. На обыкновенных улицах обыкновенная толпа. И вдруг… Вдруг в этой серой толпе странное, пестрое, точно свалившееся откуда-то существо. Откуда? Из Мексики? С венецианского карнавала? С Марса, может быть? На плечах накидка – ярко-малиновая или ядовито-зеленая. Из-под нее торчат какие-то шелка, кружева, цветы. Переливаются всеми огнями бусы. На ногах позвякивают браслеты. И все это, как облаком, окутано резким, приторным запахом „Астриса”».
Схожий образ запечатлен в дневниковой записи 1918 г. актрисы и художницы В.А. Судейкиной: «Паллада была сногсшибательно экстравагантна: рыжие, всклоченные волосы торчали чубом над сильно подмазанными глазами, красная полосатенькая материя едва покрывала её тело, на оголенных до плеча руках и на шее звякали и блестели безчисленные цепочки, браслеты, аграфы…»


Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 8)


Егоровские бани в Большом Казачьем переулке (дом 11). Дореволюционный снимок.

Егоровские бани

Так баня хороша….
Весь чистый я!
Что важно –
И тело, и душа!


Современный питерский биограф Паллады Богдановой-Бельской (К. Карчевский) так описывает ее жизнь в интересующий нас период:
«В 1915 году, приумножив гостей своего салона, она переехала жить в “Казачьи бани”, рядом с Гороховой улицей. Жила она неподалеку от Царскосельского вокзала в Большом Казачьем переулке д. 9 , во дворе здания знаменитых бань».




«С неудобствами новой квартиры, – писал впоследствии ее знакомый поэт Георгий Иванов, – ее мирило именно то, что она помещалась в банях. “Не правда ли, как экстравагантно! – Где вы живете? – В бане. Звонят в телефон. – Это баня? Попросите NN. – Сию минуту. Адски шикарно!”».


Бани в Большом Казачьем. Дореволюционный снимок.


Современное фото.

Бывавший там не раз тот же мемуарист так описывал свои впечатления:
«Переулок мрачный, грязный. В конце его кривой газовый фонарь освещает вывеску “Семейные бани”. Эстет, впервые удостоенный чести быть приглашенным на пятичасовой чай к Палладе, разыскав дом, увидев фонарь, лоток с мылом и губками, эту надпись “Бани”, – сомневается: тут ли? Сомнения напрасны – именно тут».



В том самом банном дворике.





В Егоровских банях, несомненно, часто бывал живший по соседству Г.Е. Распутин. Сибирскую привычку Григория Ефимовича попариться не раз безстыдно эксплуатировали некоторые недобросовестные журналисты, городя вымыслы один нелепее другого.


Одна из клеветнических карикатур.

Егоровские бани в Петербурге считались старейшими. Известны они были, начиная с 1804 года.
Существующее ныне здание было воздвигнуто в 1875-1876 гг. (перестраивалось в 1882-1885 гг.).



Вестибюль.

Их владелец купец первой гильдии Ефим Савельевич Егоров, из старообрядцев, член Императорского Человеколюбивого общества, прославился в свое время широкой благотворительностью.


Комната ожидания с бамбуковой мебелью.

В 1875 г. Ефим Савельевич получил от столичной городской управы разрешение на постройку «6-этажного жилого каменного дома, выходящего фасадом на Большой Казачий переулок, и каменных, с лицевой стороны двухэтажных, а внутри двора – 5-этажных народных, общих, номерных и семейных бань».


Интерьер одного из банных помещений.

Работы велись по проекту академика архитектуры П.Ю. Сюзора, построившего, между прочим, и дом на Гороховой, в котором жил Г.Е. Распутин. За строительство бани Павел Юльевич был удостоен золотой медали на выставке в Вене.
Само заведение открылось для посетителей осенью 1879 г., о чем широко оповещала петербургская пресса.



Бассейн.

«Роскошь – удобство – гигиена», – таков был девиз этого учреждения.


В раздевальной кабине.

Бани недаром называли «домом народного здравия».
К услугам посетителей был зал с бассейном, проходы для охлаждения, душ Шарко, парикмахерская и мозольный кабинет.
Имелось также гидротерапевтическое отделение с сернистыми, соляными песочными и «другими видами лечебных бань».


Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 9)


Угловой дом (Большой казачий, 9 / Малый казачий, 3), в который на квартиру П.О. Богдановой-Бельской приходил Г.Е. Распутин.

Дом в Большом Казачьем

Сама Паллада Олимповна жила в доме № 9 в Большом Казачьем переулке, называвшийся так по находившемуся неподалеку Донскому казачьему подворью.
Дом был капитально перестроен в 1905 г. в стиле модерн архитектором Алексеем Павловичем Шильцовым. До сих пор в нем сохранились лестничные интерьеры того времени, снимками которых мы иллюстрируем этот наш пост:

http://vezenin.livejournal.com/267082.html (27 July 2013 @ 10:23 pm)



Обстановку вечеров у П.О. Богдановой-Бельской описал в своих мемуарах бывавший там неоднократно поэт Георгий Иванов:
«Самое изысканное, самое эстетическое, самое передовое общество (так, по крайней мере, уверяет хозяйка) собирается именно здесь. […]




Смело толкайте стеклянную дверь с матовой надписью “Семейные 40 копеек” и входите. Из подъезда есть дверка во двор, во дворе другой подъезд, довольно чистый, хотя не только без орхидей, но и без швейцара. Подымайтесь на четвёртый этаж.



В половине шестого – в шесть, “салон” в разгаре. […] Горы искусственных цветов (живые, увы, не по карману), десятки разноцветных подушек, чучела каких-то зверей, перья каких-то птиц. […]
Пестрота стен, ковров, драпировок. И эта пестрота лиц. […]
Дамы, по большей части артистки – каких театров, об этом не принято спрашивать. Мужчины? Вот барон Врангель, историк искусства, вот граф Зубов, вот знаменитый пианист. Ну и правоведы, лицеисты разные.




Есть и плохо выбритые физиономии, грязные короткие пальцы, исподтишка запихивающие в карман взятую из вазы грушу. Словом – “смешанное общество”».
Описывая жизнь хозяйки салона, автор современного очерка о ней сетует: «Изучая биографии как Распутина, так и Богдановой-Бельской, я нигде не встречал упоминания об их знакомстве, соседстве, и пересечения судеб…»




Сегодня у нас есть рисунок, да и соседство, конечно, говорит само за себя.
А еще было у них немало общих знакомых. Один из них – уже упоминавшийся нами фоторепортер Михаил Оцуп (Снарский), проживавший в том же Большом Казачьем переулке в доме № 13.




В 1911 г. Паллада Олимповна закончила драматическую студию Н.Н. Евреинова (1879–1953), личности довольно странной.
Известный драматург и режиссер, он стал «ключевой фигурой русского авангарда». «Остервенелый» или даже «Демон остервенения» – так называли его в театре.




В 1924 г. в Ленинграде в издательстве такого же, как и он, масона П.Е. Щеголева вышла известная его книга «Тайна Распутина». Не исключено, что среди информаторов Николая Николаевича была и его прежняя ученица Паллада.

Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 10)




Меж двух мужей

В 1914 г. у Богдановой-Бельской случился очередной роман. На сей раз со скульптором Глебом Владимiровичем Дерюжинским (1888†1975).
Новый супруг Паллады Олимповны происходил из старинной дворянской фамилии, члены которой были известными юристами и общественными деятелями. Отец и дядя, дед по материнской линии, а также брат его деда были членами Правительствующего Сената.
Родитель Глеба, Владимiр Федорович (1861†1920) – профессор административного права Петербургского университета, редактор «Журнала Министерства юстиции» (1901-1917), был автором учебника «Полицейское право».
Дядя, Николай Федорович вплоть до февральского переворота состоял членом Государственного Совета. Он даже запечатлен на знаменитой картине И.Е. Репина «Торжественное заседание Государственного Совета».
Понятно, что семья желала видеть в Глебе продолжателя семейных традиций. Он и поступил после окончания гимназии на юридический факультет Петербургского университета.
Однако желание стать скульптором, к чему он имел явную склонность, пересилило родительскую волю. После окончания курса Глеб отправился во Францию постигать мастерство ваяния.
Занимаясь в Академии, он обратил на себя внимание великого Родена, пригласившего русского юношу в свою студию в Будо.
Вернувшись на родину, в 1913 г. Г.В. Дерюжинский поступил Императорскую Академию художеств. Участвовал в проходивших в столице салонах и выставках.
В 1915 г. проходил персональный вернисаж его работ, выполненных в мраморе и бронзе.



«Графиня де Робьен». Скульптура Г.В. Дерюжинского. Журнал «Нива».
Графиня Лаура де Робьен (1892–1985), урожденная дю Пон дю Го Saussine, вышедшая в 1914 г. замуж за графа Луи де Робьена (1888–1958), в 1914-1918 гг. атташе французского посольства в Петрограде, по некоторым сведениям присутствовала во время убийства Г.Е. Распутина в Юсуповском дворце в Петрограде:

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/26790.html

Будучи студентом, Глеб познакомился с Палладой и решил на ней жениться.
Родственники весьма скептически отнеслись к этому браку.
И действительно, семейная жизнь у них не заладилась.
Вскоре жена переключилась на соседа по дому, в котором они жили (Саперный переулок, 10), – молодого поэта Леонида Каннегисера (1896–1918), написавшего впоследствии пронзительные стихи на убийство Г.Е. Распутина:

…подо льдом, подо льдом
Мёртвым его утопили в проруби,
И мёрзлая вода отмывает с трудом
Запачканную кровью бороду.

Под глазами глубокие синие круги,
Полощется во рту вода сердитая,
И тупо блестят лакированные сапоги
На окоченелых ногах убитого.

Он бьётся, скрючившись, лбом об лёд,
Как будто в реке мёртвому холодно,
Как будто он на помощь Царицу зовёт
Или обещает за спасенье золото.

Власть и золото, давшиеся ему,
Как Божий подарок! или всё роздано,
И никто не пустит в ледяную тюрьму
Хоть струйку сибирского родного воздуха?


Так вошел в жизнь Паллады еще один террорист и эсер. Ей было тридцать, ему – девятнадцать.
В ночь октябрьского переворота 1917 г. Каннегисер, в то время юнкер Михайловского артиллерийского училища, с несколькими своими товарищами пытался защищать Временное правительство. Впоследствии входил в подпольную эсеровскую террористическую группу, поддерживавшую связь с Б.В. Савинковым, отдавшим приказ ликвидировать председателя Петрочека Мойшу Урицкого, что Леонид и осуществил 30 августа 1918 г.



Леонид Каннегисер. Фото из следственного дела. 1918 г.

Задержанный чекистами, он был через месяц расстрелян. Характерно, что в годы перестройки Прокуратура отказала в его реабилитации.
В следственном деле Каннегисера сохранилось несколько писем к нему Паллады, однако сама она в это время находилась далеко от Петрограда: в Крыму. Рядом с оставленным, было, ею мужем, с которым она сохраняла, тем не менее, дружеские отношения.


Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 11)


Князья Ф.Ф. и И.А. Юсуповы в Крыму.

На юг – к князьям Юсуповым!

О том, как сложилась судьба Г.В. Дерюжинского после его разрыва с супругой, известно немного.
Отношения с новой властью после февральского переворота складывались у него неплохо. Отец, Владимiр Федорович Дерюжинский, входил при Временном правительстве в «Особую комиссию по составлению проекта основных законов».
Что касается самого Глеба, то его избрали делегатом от учащихся Академии во временный комитет Союза деятелей искусства. Летом, после того, как Керенский вошел в силу, заняв пост премьера и военного министра, тот поочередно позировал И.Е. Репину и Г.В. Дерюжинскому. Репинский портрет до сих пор цел, хранится в семейном архиве Керенских в Техасе, а вот судьба скульптуры неизвестна.
Последовавший в октябре большевицкий переворот круто изменил судьбу Глеба Владимiровича.
События застали скульптора в Академии художеств. По дороге домой, оказавшись на Мойке рядом с Юсуповским дворцом, Глеб посчитал за благо укрыться у своего школьного товарища: оба они некогда учились в гимназии Гуревича, поддерживая с тех пор отношения.



Запись Г.В. Дерюжинского в гостевой книге княгини И.А. Юсуповой. Петроград. 27 июля 1917 г. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Осенью 1917 г. Феликс Феликсович как раз приехал в Петроград для того, чтобы, по его словам, «припрятать драгоценности и самые ценные предметы коллекции».
О встречи с Г.В. Дерюжинским князь в мемуарах не поминал, но писал: «На Мойку приходили просить приюта знакомые и незнакомые. Думали, тут надежней».
Юсупов как раз собирался возратиться в Крым, где находились его жена и родители. Он предложил Глебу присоединиться к нему.
Известна точная дата возвращения Ф.Ф. Юсупова к семье: 14/27 ноября 1917 г. В дороге, по его собственному признанию, он находился под охраной масонов, действовавших от имени новой большевицкой власти.



Справа налево: вдовствующая Императрица Мария Феодоровна, князья Ирина и Феликс Юсуповы, Великий Князь Александр Михайлович.

Едва ли Г.В. Дерюжинский ехал вместе с князем Юсуповым. Скорее всего, он добирался самостоятельно.
Дополнительною притягательность Крыму в глазах Глеба Владимировича придавало пребывание в Севастополе семьи его сестры Ольги, бывшей замужем за Николаем Митрофановичем Коландсом (1889†1972), старшим артиллерийским офицером линкора «Ростислав», Георгиевского кавалером.
Туда же, в Крым, вскоре приехал из Петрограда и их отец профессор Владимiр Федорович Дерюжинский. В 1919-1920 гг. он читал лекции в Таврическом университете в Симферополе.
Поселившись в Кореизе, в ноябре 1917 г. Георгий Владимiрович принялся за работу: «Я занимался лепкой и собирался приниматься за бюст Ирины Юсуповой. Моя модель была удивительно красива, напоминая некоторые модели скульпторов Ренессанса. Феликс тоже был очень красив, так что мне хотелось усадить позировать и его».



Дворец князей Юсуповых в Кореизе. Дореволюционная открытка.

В фондах Алупкинского дворца-музея до сих пор хранится один из этих мраморных бюстов (князя Ф.Ф. Юсупова), демонстрировавшийся в октябре 1918 г. на ялтинской выставке «Искусство в Крыму».
Это были не последние бюсты князей Юсуповых, которые изваял Г.В. Дерюжинский, и не единственная услуга, оказанная им однокашнику.
По просьбе Феликса, он записал два полотна Рембрандта из фамильной коллекции князей Юсуповых, чтобы можно было без проблем вывезти их впоследствии из России.


Продолжение следует.

Г.Е. РАСПУТИН: ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ И РИСУНКИ (часть 12)


Члены Императорского Фамилии, находившиеся в 1918 г. в Ай-Тодоре и Кореизе. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Комиссар Задорожный


Душа чужая – всё-таки потёмки...
Пусть в этом разбираются потомки!

Георгий БОЙКО. Комиссар Филипп Задорожный.


Ко времени прихода к власти большевиков, в Крыму собралось немало Членов Императорской Семьи. Для надзора за ними сразу же после октябрьского переворота Севастопольский совет направил во дворцы, которые они занимали, нового комиссара Филиппа Львовича Задорожного.
Первым делом (было это в декабре 1917 г.) он отправился в Ай-Тодор, где находились вдовствующая Императрица Мария Феодоровна со своей дочерью, Великой Княгиней Ксенией Александровной (сестрой Государя), зятем Великим Князем Александром Михайловичем и их восьмерыми детьми.
По словам Г.В. Дерюжинского, комиссар «велел всем собраться в гостиной и разговаривал довольно грубо, обращаясь ко всем по имени в таком вот духе: “Эй, Ксения, поди-ка сюда!”»
Такое поведение не вызывало, конечно восторга, но, учитывая ту власть, которую он представлял, было вполне предсказуемо.
«Верзила в матросской форме», – так характеризовала его Великая Княгиня Ксения Александровна.
А вот мнение ее супруга, Великого Князя Александра Михайловича: «Здоровенный детина с грубым, но в общем не злым лицом».
Внешность его была действительно весьма характерной. «Высокий, довольно неуклюжий – описывал его скульптор – Г.В. Дерюжинский – с широким скуластым лицом и глубоко посаженными маленькими глазками, низким лбом и необычайно длинными руками».



Комиссар Филипп Львович Задорожный

«Это был убийца, – вспоминала Великая Княгиня Ольга Александровна, – но человек обаятельный. Он никогда не смотрел нам в глаза. Позднее он признался, что не мог глядеть в глаза людям, которых ему придётся однажды расстрелять. Правда, со временем он стал более обходительным».
После личного общения с комиссаром князь Ф.Ф. Юсупов в раздумье сказал: «Странный человек этот Задорожный. Не могу его понять, но, кажется, от него нельзя ждать ничего хорошего».
Позднее он подкорректировал это свое мнение: «…То, как он вел себя в Ай-Тодоре, могло быть показным, ради представителя Петроградского совета, который там с ним был».
Такого же мнения придерживался и его тесть, Великий Князь Александр Михайлович» «Понял я, что он нам сочувствует, хоть поначалу, по его словам, увлекся революцией… Расстались мы друзьями. Великим благом было для нас очутиться под такой стражей. При товарищах своих он обращался с нами жестко, не выдавая истинных чувств своих…»
Товарищи комиссара всё же подозревали его, открыто недоумевая: «И чего ты защищаешь этих буржуев?»
Подлинные обстоятельства пребывания Романовых под арестом, а также история их спасения от расправы до сих пор до конца не прояснены.
Сами Августейшие Узники, впрочем, как и нынешние исследователи, терялись в догадках.
Некоторые всё сводили к нестыковкам между совдепами: Ялтинским, предлагавшим немедленно расстрелять всех Романовых, и Севастопольским, более осторожным, ссылавшимся на необходимость получить четкое указание из Центра.
Такого мнения придерживалась, в частности, Великая Княгиня Ольга Александровна: «И всё же, несмотря на все его добрые намерения, спас нас не Задорожный, а то обстоятельство, что Севастопольский и Ялтинские советы не могли договориться, кто имеет преимущественное право поставить нас к стенке».
Так же думал и князь Ф.Ф. Юсупов, в качестве доказательства приводя слова самого комиссара: «Объяснил он, что хочет выиграть время, пока препираются о судьбе пленников кровожадные ялтинцы с умеренными севастопольцами, желавшими, в согласии с Москвой, суда».
Другие обращали внимание на саму личность Ф.Л. Задорожного. Утверждают, например, что в 1916 г. он служил в авиационном отряде, созданном Великим Князем Александром Михайловичем, который пользовался там большим авторитетом.
Некоторые факты действительно, как будто, свидетельствуют о существовавшем между этими людьми доверии. «Моя семья, – читаем в воспоминаниях Великого Князя, – терялась в догадках по поводу нашего мирного содружества с Задорожным…»
По просьбе своего бывшего подчиненного Александр Михайлович составлял ему письменные рапорты в Севастопольский совдеп с отчетами о поведении находящихся под арестом Великих Князей.
Открытый со всех сторон Ай-Тодор был опасен для аресованных своей доступностью, в то время, как Дюльбер, принадлежавший Великому Князю Петру Николаевичу, был, благодаря своим мощным стенам, прекрасно защищен. Здесь, по указанию комиссара, в феврале 1918 г. были сконцентрированы все Члены Императорской Фамилии.
«Он велел нам, – рассказывала о действиях комиссара княгиня З.Н. Юсупова, – держать людей на горе, где стоит флагшток, чтобы в случае опасности они могли ему сигнализировать».
Именно Великий Князь Александр Михайлович разрабатывал для Ф.Л. Задорожного план обороны Дюльбера, рассчитывая секторы огня, определяя места для установки пулеметов и прожекторов.



Матросы во дворе Дюльбера.

Постепенно Члены Императорской Семьи прониклись к Филиппу Львовичу доверием.
«Забота о нас Задорожного и желание его охранить нас от жестокости революции, – утверждала, например, вдовствующая Императрица, – приближают нас, людей, к Богу».
«Становилось всё очевидней, – вспоминал князь Ф.Ф. Юсупов, – цербер наш Задорожный предан нам душой и телом»
«Задорожный тоже на нашей стороне», – высказывалась весной 1918 г. в доверительной беседе княгиня З.Н. Юсупова.
В начале 1918 г. Г.В. Дерюжинский получил от вдовствующей Императрицы необычный заказ: изготовить бюст комиссара.
Весной 1918 г. князь Ф.Ф. Юсупов поселил Глеба Владимiровича в «Сосновой Роще», граничившей с одной стороны с Ай-Тодором, а с другой – с Дюльбером.
Молодые князья Юсуповы получили это имение (часть парка Чаир) в 1914 г. в качестве свадебного подарка от Великого Князя Александра Михайловича. Уже в следующем году архитектор Н.П. Краснов построил здесь охотничий и чайный домики с подземными галереями для незаметного прохода, чтобы не вспугнуть дичь.
«…Дом – вспоминал Ф.Ф. Юсупов – сельского типа, весь побеленный внутри и снаружи и с крышей из зеленной черепицы».
К настоящему времени ни одной из этих построек не сохранилось. Единственная память – популярный фокстрот 1930-х годов:

В парке Чаир распускаются розы,
В парке Чаир расцветает миндаль…


Именно тут, «во флигеле, отведенном для прислуги и кухни», Г.В. Дерюжинский и устроил свою мастерскую. Там же он и лепил бюст Задорожного.
В архиве скульптора уже в наши дни отыскалась фотография, на которой снят один из сеансов.



Г.В. Дерюжинский за работой над бюстом комиссара Ф.Л. Задорожного. Мастерская в юсуповском имении «Сосновая Роща». Весна 1918 г.

Вдовствующая Императрица, бывало, также заходила в мастерскую.
Во время одного из сеансов Ф.Л. Задорожный рассказал Г.В. Дерюжинскому о том, что «ему предложили эвакуироваться ввиду неминуемой немецкой оккупации, но он отказался».
Глеб Владимiрович поинтересовался: «Почему вы готовы рисковать своей жизнью ради Императорской Фамилии? Вы что, тайный монархист?»
«Нет, – ответил Задорожный, – я эсер, но я считаю, что ни у кого нельзя отнимать жизнь насильственно. Мне было поручено охранять их, что я и буду делать, пока не придет время передать их новому правительству целыми и невредимыми, а уж пусть оно решает, как с ними поступить».
Конечно, слова о ценности человеческой жизни на фоне той вакханалии террора, которую развязали большевики и те же эсеры в Крыму, не более, чем пустая отговорка, а вот ссылка на «поручение охранять» и на «передачу», когда «придет время», Романовых, кому следует, «целыми и невредимыми» – тут есть, над чем задуматься.
Хорошо бы только понять, кто отдавал приказ и с какой целью…
Несомненно, то была высшая политика надгосударственного уровня, выходящая далеко за пределы границ, доступных пониманию массового сознания…



Юсуповский дворец в Кореизе. Современный снимок.

Этой своей двойственностью Ф.Л. Задорожный чем-то напоминает другого «Многоликого Януса» – комиссара Константина Алексеевича Мячина / Василия Васильевича Яковлева (1886–1938), перевозившего в 1918 г. Царскую Семью из Тобольска в Екатеринбург. С той только разницей, что о Задорожном известно гораздо меньше, чем о Мячине/Яковлеве.
Еще сильнее эту неопределенность подчеркивали некоторые личностные черты Ф.Л. Задорожного. С одной стороны, он был похож «на человекообразную обезьяну в морской форме». С другой, «когда он улыбался, его лицо преображалось, становилось почти приятным. И у него была речь образованного человека».
Подметив эту «странность», Г.В. Дерюжинский во время одного из сеансов задал ему вопрос:
«Вы – простой моряк, а речь у вас очень интеллигентная. Почему?
Он признался:
– На самом деле я – морской офицер. Когда мне поручили теперешний пост, я решил надеть матросскую форму: офицеры теперь не пользуются слишком большой популярностью».

1 мая 1918 г. в Севастополь вошли немцы.



2 мая 1918 г. германский линейный крейсер «Гебен», в октябре 1914 г. бомбардировавший Севастополь, вместе с легким крейсером «Гамидие» вошли в городскую гавань. Покинутые своими экипажами русские корабли, были взяты под охрану немецкими моряками. На немецкой открытке – Памятник затопленным кораблям с хорошо видным на рейде «Гебеном».

Пришедшему к нему одному и германских генералов Великий Князь Николай Николаевич, в ответ на его слова о том, что он велит немедленно арестовать и расстрелять комиссара, бывший Главнокомандующий заявил что он «ни за что не позволит немцам арестовать Задорожного».
В воспоминаниях Г.В. Дерюжинского содержатся другие любопытные свидетельства, относящиеся также ко времени прихода немцев в Крым.
Задорожный, как это можно было предполагать, не скрылся. Однажды скульптор повстречал его ехавшим в бричке с винтовкой в руках и сидевшим рядом с металлическими коробками. Как оказалось, в них были некогда изъятые драгоценности.
«Он вернул их все до последней булавки, к изумлению владельцев, отказавшись от всякого вознаграждения». (Всё это больше походило не на экспроприацию, а на хранение, возможно даже залогового свойства…)
Не принял Задорожный и подарков, предлагавшихся ему вдовствующей Императрицей.
«Тогда Она и Великие Князья решили дать в Дюльбере обед в его честь».
Вскоре после этого, по словам Г.В. Дерюжинского, княгиня З.Н. Юсупова попросила его «отвезти Задорожного в Севастополь, где он собирался сесть на поезд, чтобы ехать к своей матери».
Благодаря сравнительно недавней публикации дневника вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны, стала известна дата ее последней встречи с Ф.Л. Задорожным, а также и содержание самой этой беседы.
Произошло это в среду 19 сентября/2 октября 1918 г.: «Поднялась очень рано, потом пришла Ольга, и сразу за нею – Задорожный, которого мы так рады были снова увидеть. Долго беседовали с ним обо всем, что нам довелось пережить за целую зиму. Я сказала, что поначалу считала его омерзительным, настоящим палачом. Он рассмеялся и ответил, что ему пришлось делать вид, будто он таков, иначе его прогнали бы и заменили кем-нибудь похуже. Он не решался смотреть на меня, поскольку знал о том,, что меня собирались убить, и ему было так больно. Как же все-таки это трогательно! Я очень рада, что вновь смогла поблагодарить его за всё».
Как видим, Задорожный и не думал скрываться, вновь появившись в Ай-Тодоре как раз в то время, когда германская оккупация подходила к концу.
О дальнейшей судьбе комиссара ничего неизвестно.



Вид на Черное море со стороны Кореиза.

Что же касается исполненного Г.В. Дерюжинским гипсового бюста комиссара Ф.Л. Задорожного, то он демонстрировался на проходившей в октябре 1918 г. в Ялте выставке «Искусство в Крыму».
Недавно в одном из архивов исследователями было обнаружено письмо скульптора Ф.Ф. Юсупову:
«Феликс, выставка закрылась и мне необходимо вернуть тебе бюст. […] Мне необходимо с тобой повидаться, чтоб поговорить об одном деле – вкратце я хочу уехать искать счастье в Париж. Бюст Задорожного я хочу преподнести Императрице [Марии Феодоровне], так как она мне говорила, что желает его иметь… Моя просьба – может быть, возможно было бы, чтобы ты спросил у Ея Величества разрешения поднести ей бюст и попросить у нее благословения “искать счастья” за границей. Я мог бы отвезти письмо от нее к сестре – Королеве Английской».
Быть может, Мария Феодоровна и приняла дар, однако вряд ли забрала его с собой, отправившись в изгнание…


Продолжение следует.