sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ПОМНИТЬ НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ, или Где тут запятая? (часть 6)

4.
Ф. А. Малявин. Народная песня. 1925 г.

Единственное, что еще удерживает Льва Делянова на плаву и вообще в жизни сей – младшая дочь его Аленушка:
«Папа и мама. Они… чудесные».
И это-то как раз та любовь, которая по Апостольскому слову, «не ищет своего… всё покрывает, всему верит».
В последнее время во всем мiре много говорят о создании, при помощи науки и новейших технологий, идеального человека с заданными качествами, безупречным здоровьем и интеллектом. Это создание с флэшкой в голове – по существу бунт против Творца (недаром ведь именно так и называемого), причем посильнее, чем до этого акт самоубийства: там разрушалось созданное Богом, здесь уже для сотворения не нужен и Сам Бог.
Такого человека-функцию можно будет научить всему, в том числе заложить в его сконструированный интеллект даже исполнение заповедей «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй» и т.д.; нельзя будет его научить только Любви, не случайно названной в Новом Завете «наибольшей» христианской добродетелью («а не имею любви, – то я ничто» 1 Кор. 13, 2).
Именно поэтому такие люди из пробирки (люди ли это вообще? ведь у Творения Божия, кроме тела, должна быть еще и душа) могут быть, учитывая эту «особенность», легко опознаны, а сам проект в конце концов неизбежно завалится вместе с антихристом, ради явления которого в мiр всё, собственно, и затевается. Жалко только, что при этом многие пострадают, кто телесно, а кто рискует и посмертной участью…
Дальше в том же Апостольском послании следуют гораздо реже цитируемые слова, которые многое разъясняют в жизни героев повести, да и… нашей с вами: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13, 11-12).
Самую большую вину Делянов чувствует перед своей Аленушкой: Слезинка ребенка… С мыслями о ней герой и уходит …в путь всея Земли.
Или не уходит. Читатель этого так и не узнает. Всё – сон во сне. «Забыть-река».
Кроме темы семейной и исследования взаимоотношений женщины и мужчины, есть в повести еще несколько важных, тесно связанных между собой узлов.
Эти сплотки или сцепки (называйте их как хотите) также тесно связаны с нашим прошлым, настоящим и будущим. На них, как на оселке, в разное время проверялись все мы, испытывались на излом.
Прежде всего, это противопоставление любви к Русской Земле вере в Бога.
«Ты в Русь веришь, а не в Бога, – заявляет Тоня своему супругу. – …При Царе этим себя и тешили».
Противопоставление это ложное, но издавна бытует в Христианстве. Показательна генеалогия этого явления. Еще в 1664 г. генерал католического Ордена иезуитов Винцентио Караффу заявил, что «каждая страна, а не какая-нибудь одна страна, есть наше отечество». Другой иезуит, Госвин Никкель, назвал любовь к Отечеству «чумой и вернейшей смертью христианской любви». Возникший в Западной Европе еще в Средние века космополитизм, в то время в виде ультрарелигиозного мiровоззрения, возродился вновь на рубеже XVIII и XIX веков как мiровоззрение ультраатеистическое.
Вместе с прочими католическими влияниями, горячо поддерживаемыми их «старшими братьями», эта патриофобия отчасти поразила и Православие, особенно в среде юдофилов и приверженцев папоцезаризма. (За первыми маячит тень антихриста, за вторыми – Великого Инквизитора.)
Ответ на эту внешнюю агрессию содержится в известных стихах Сергея Есенина 1914 г.:

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою.


Не забудем при этом, что это был тот человек, который незадолго до смерти завещал:

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.


Воспитанная гувернанткой-француженкой, графиня Наташа Ростова смогла легко сплясать русскую, ни разу в жизни до этого не имевшая такого опыта. Антонина же, по происхождению, конечно же, не аристократка (что и подчеркивает неоднократно), не в состоянии разделить веру своего народа, именуя ее с презрением свысока языческой. И потому обрекает себя, в конце концов, на самоуничтожение.
Такая, если попытается коня на скаку остановить, погибнет под его копытами, а если, не дай Бог, войдет в горящую избу, непременно сгорит. Ни барышня, ни крестьянка… Существо межеумочное, не прибившееся ни к какому берегу, хотя и думает, что она-то как раз и прибилась.
Напрямую с Русской связана и другая сквозная тема повести: Царская.
Лев Делянов не может принять точку зрения цареборцев, вскормленных с конца еврейского шильца: «…В конце девяностых, весьма продвинутый и много пишущий молодой священник отец Григорий Гершовиц ему объяснил, что это вот и есть ересь царебожничества, которая страшнее всех древних ересей и есть хула на Христа».
Автор не пишет, но и у Антонины, конечно, были свои учителя. И судя по всему, более удачливые.
Это заложенное в нее мiровоззрение она пытается, если и не распространить на своего супруга, то, по крайней мере, смутить его: «Левушка, это же все так, внешнее, Христос же не этому учил»; «Ты у меня все-таки, Левушка, язычник».
Всё это, разумеется, вовсе не чистая строгая христианская вера. Подобно дистиллированной воде, медицински она чиста, но при этом слишком пресна, безжизненна, выхолощена. Нет, это вовсе не вода живая, текущая в Жизнь вечную, живящая.
Богомольцы, целующие Царскую тень в Сарове в 1903 г.; солдаты, тянущиеся дотронутся до краешка Царской шинели в 1915 г. в Галиции – всё это чуждо Антонине Деляновой, русской по крови, но чуждой России по духу.
Эту «веру» матери, в отличие от христианства, которое он категорически отвергает, всецело принял сын Тихон, прибившийся к анархистам:
«Совершенно неожиданно за столом Тихон сказал ему, что ненавидит Царя Николая Второго.
– За что?
– За Ходынку. За Девятое января. За Ленский расстрел. За то, что он лгал народу. Правильно его убили. И ты все лжешь нам. Ты маму обижаешь.
Антонина не вступилась ни за него, ни за отца».
«Ненавистен нам царский чертог», – пели революционеры.
«Царь нам не кумир», – вторили им офицеры-корниловцы.
«…Ересь царебожничества страшнее всех древних ересей и есть хула на Христа», – подтверждает священник Московской Патриархии в повести (и, к сожалению, не только на ее страницах, но и в реальной жизни; почитайте хотя бы журнальчик «Благодатный огонь», православный аналог «взрослого» «Огонька»).
Без Царя, конечно, жить можно (мы уже пожили), так же, как без рук и без ног. Но последнее, согласитесь, не очень просто. Спасаются, конечно, и в таком положении, если удастся побороть подступающее отчаяние. А это, к сожалению, удел немногих. Но зачем же, дорогие отцы, примерять – ради ваших высосанных из пальца идей – бремена неудобоносимые тем, кто вполне может обойтись без этого?
И вот еще что: единомысленные последним, похоже, запамятовали, что сначала скинули Царя, а затем принялись за Бога и Его служителей. Да и разве уверенно сегодня чувствует себя церковная иерархия, когда по существу всё держится на благоволении к ней одного единственного человека, сильного, но все же выборного, т.е. всё равно временного и уже в силу одного этого не могущего обезпечить надежное преемство своей линии…

Окончание следует…
Tags: Владимiр Карпец
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments