sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 27)


Слышу тоненькую песню комара,
Вижу, солнце осторожное крадётся
И внезапно отражается в колодце,
Стаей зайчиков бежит вокруг ведра,
И, воркуя переплесками капели,
Струны света заблестели, полетели,
Словно дождика счастливая игра.

АНТИКВАР

Иван (Николай Бурляев) и его мать (Ирма Тарковская). Кадры из фильма «Иваново детство».


Глазами Ивана


«В конце концов, после нас останутся только наши фильмы, которые будут давать право нашим потомкам судить о нас самих».
Людмила ФЕЙГИНОВА,
монтажер фильмов А. Тарковского.



«Иваново детство» стал первым полнометражным фильмом, снятым уже дипломированным режиссером Андреем Тарковским.
Первоосновой ленты был рассказ писателя-фронтовика Владимiра Богомолова «Иван», написанный в 1957 г. Будучи переведенным более чем на двадцать языков, он привлек внимание кинодраматурга Михаила Папавы, написавшего по нему сценарий, завершив его своим счастливым финалом.
Согласно рассказу, 12-летний разведчик погибает. У Папавы же он появляется в финальной сцене в купе поезда с беременной женой. Встретивший его неожиданно лейтенант Гальцев произносит: «Да будет благословен мир».
Постановку фильма доверили режиссеру «Мосфильма» Эдуарду Абалову, сокурснику Андрея Тарковского. Просмотр отснятого материала 16 августа 1960 г. привел членов художественного совета в оцепенение.
Это выглядело настолько ужасно, что дальнейшие работы было решено немедленно прекратить. Более того, отснятые материалы было признаны к использования непригодными. Все затраты списали в убыток.
Ни имя горе-режиссера, ни сам замысел картины никто бы нынче не поминал, если бы работы над ней не были поручены только что закончившему ВГИК режиссеру Андрею Тарковскому.
Работы над фильмом он возобновил уже 15 июня 1961 г. В течение пяти месяцев лента была снята.




Сценарий фильма, полученного по наследству, новым режиссером был изменен и переписан. Тем не менее, в титрах (в качестве авторов сценария) в полной неприкосновенности остались имена Владимiра Богомолова и Михаила Папавы.
В новой версии всё увидено как бы глазами 12-летнего разведчика Ивана (рассказ В. Богомолова написан от имени молодого лейтенанта).
Коренной переработке подвергся смысл не только первоначального сценария, но и самого рассказа.
Для лучшего понимания этих изменений, приведем несколько высказываний Андрея Тарковского:
«В “Ивановом детстве” я пытался анализировать… состояние человека, на которого воздействует война. Если человек разрушается, то происходит нарушение логического развития, особенно когда касается психики ребёнка… Он (герой фильма) сразу представился мне как характер разрушенный, сдвинутый войной со своей нормальной оси. Безконечно много, более того – всё, что свойственно возрасту Ивана, безвозвратно ушло из его жизни. А за счёт всего потерянного – приобретённое, как злой дар войны, сконцентрировалось в нём и напряглось».




«Иван – это ребенок, снедаемый страстью взрослого. Он потерял детство на войне и погиб, потому что жил как взрослый. […] Мальчик здесь не должен быть гордостью и славой, он – гope полка. Они мучаются, когда он уходит на “ту” сторону. Только взрослая страсть мальчика заставляет их мучиться с ним».
«Характер, созданный войной и поглощенный ею. За […] военным эпизодом хотелось увидеть тяжкие изменения, которые вносит война в жизнь человека, в данном случае человека очень юного. Увидеть правдиво моменты ожесточения, сопротивления и показать внутреннее противоборство безумию военизированной смерти; для этого в фильм введены сны, получившие важное идейно-композиционное значение».
В этом смысле весьма симптоматично само изменение названия: «Иван» (в рассказе и в сценарии) на «Иваново детство».


Иваново детство – патрон да граната,
Иваново детство под ругань комбата,
Иваново детство в эмпэшный прицел,
Иванову юность фашист одолел.

Глеб СКОРОБОГАТОВ.


Майя Туровская: «…Кадры молчаливой переправы (разлив полой воды в мертвом лесу, несмотря на русские березы, может вызвать у кого-то ассоциации даже и со Стиксом) украсят любую хрестоматию мiрового кино – самую избранную».


Все эти изменения возмутили Владимiра Богомолова. На стороне последнего был авторитет признанного писателя, возраст и фронтовой опыт.
Однако молодой режиссер, обязанный, не говоря о прочем, считаться с автором, был крайне неуступчив (что отличало его и впоследствии).
Он упорно отстаивал свое право на понимание темы: «Мне было столько же лет, когда началась война. Это ситуация моего поколения».


Война разрубила огнём пуповины,
Война утвердила – повсюду мужчины,
Война не подарит отчизне отца,
Война воспитает в отряде бойца.

Глеб СКОРОБОГАТОВ.



Мы позволим себе здесь привести размышления о войне и людях на войне из двух книг философа Николая Бердяева, написанных в самый разгар первой еще мiровой войны и революции.
Учитывая устойчивое представление о писаниях Николая Александровича, подчеркнем, что эти две книги впоследствии сам он не жаловал, желая превратить их в яко не бывшие. Но, как говорится, еже писах, – писах.
В первой из них («Философия неравенства») читаем:
«Война – порождение греха и искупление греха. Война говорит о трагизме жизни в этом мiре, о невозможности в нем окончательного устроения, спокойствия и безконечного благоденствия и благополучия. […]
В войне падают жертвой не только отдельный человек, но и целые поколения. Можно ли оправдать такое самопожертвование интересами отдельных людей и целого поколения? Необходимо отречься от своего малого разума, чтобы оправдать такое самопожертвование. Рациональное оправдание войны, какими бы то ни было интересами – нелепо и невозможно. […]
Убийство есть акт воли, направленный на отрицание и истребление человеческого лица. И на войне с более глубокой точки зрения не происходит такого убийства. Ибо физическое убийство во время войны не направлено на отрицание и истребление человеческого лица.
Война не предполагает ненависти к человеческому лицу. На войне не происходит духовного акта убийства человека. Воины – не убийцы. И на лицах воинов не лежит печати убийц. […]




На наших мирных лицах можно чаще увидеть эту печать. Война может сопровождаться убийствами как актами духовной ненависти, направленной на человеческое лицо, и фактически сопровождается такими убийствами, но это не присуще войне и ее онтологической природе.
Зло нужно искать не в войне, а до войны, в самых мирных по внешнему обличию временах. В эти мирные времена совершаются духовные убийства, накопляются злоба и ненависть. В войне же жертвенно искупается содеянное зло. […]
Ибо, поистине, не безконечная благополучная жизнь на земле является последствием всех этих земных устроений без Бога, во имя свое, а смерть. Война – великая проявительница. […]
Война не столько зло сама по себе, сколько связана со злом и является последствием зла более глубинного. И в духовной природе войны есть свое добро. Не случайно великие добродетели человеческого характера выковывались в войнах. […]
В пацифизме, гуманитарно-демократическом и интернационально-социалистическом, есть лицемерие, желание избежать последствий зла, а не самого зла. Война – антиномична по своей природе, и она сопротивляется всем гладким рационалистическим учениям. […]




Трагедия человеческой жизни коренится в столкновении ценностей разного порядка, в неизбежности свободного выбора между двумя одинаково дорогими ценностями и правдами. Отечество есть непререкаемая ценность, и патриотизм есть высокое состояние духа. Но любовь к отечеству может столкнуться с любовью к другим, столь же несомненным ценностям, например с любовью к человеку и человечеству, к высокой культуре, к духовному творчеству и т.п.
И войну можно принять лишь трагически. Греховно только желать войны и упиваться войной. Это – безбожно. Нужно желать и мира, нужно чувствовать скорбь и ужас войны. Любовь должна победить зло и раздор. Но любовь действует и на войне, преломленная в темной стихии. […]
…Божественная любовь, преломленная во тьме, превращается в гнев. То же происходит в стихии войны. В этом правда войны.
Но война есть смешанная действительность, в ней действуют и другие начала, и начала злой ненависти и злой корысти. И потому не может она не вызывать скорби.
Война ставит человека лицом к лицу со смертью, и это прикосновение к тайне смерти человека углубляет человека».




А вот строки из другой книги Н.А. Бердяева («Судьба России»):
«Против ожесточения сердца, против жестокости нравов нужно бороться всеми силами. Война, конечно, несет с собой опасность варваризации и огрубления. Она сдирает покровы культуры и обнажает ветхую человеческую природу.
Но есть другая сторона в моральной и психологической проблеме жестокости. Современные люди, изнеженные, размягченные и избалованные буржуазно-покойною жизнью, не выносят не этой жестокости сердца человеческого, – сердца их достаточно ожесточены и в мирной жизни, – они не выносят жестокости испытаний, жестокости движения, выводящего из покоя, жестокости истории и судьбы. Они не хотят истории с ее великими целями, хотят ее прекращения в покое удовлетворения и благополучия. И вот эта боязнь жестокости и боли не есть показатель духовной высоты.




Самый любящий. добрый, сердечный человек может безбоязненно принимать муку свершающейся истории, жестокость исторической борьбы. Доброта не противоположна твердости, даже суровости, когда ее требует жизнь. Сама любовь иногда обязывает быть твердым и жестким, не бояться страдания, которое несет с собой борьба за то, что любишь. Вопрос идет о более мужественном, не размягченном отношении к жизни.
И в конце концов, безбоязненное принятие моментов неизбежной жестокости приводит к тому, что многие страдания избегаются. Ведь нужна бывает операция, чтобы избавить от смертельной болезни, чтобы предотвратить еще более ужасные страдания. Эта жестокость и болезненность операция должна быть морально оправдана и в жизни исторической.
Тот уготовляет человечеству несоизмеримо большие страдания, кто боязливо закрывает себе глаза на необходимость таких операций и их доброты и мягкосердечия предоставляет человечеству погибать от гнойных нарывов.
У нас, русских, есть боязнь силы, есть вечное подозрение, что всякая сила от дьявола. Русские – непротивленцы по своему духу. Сила представляется всегда насилием и жестокостью. Быть может, потому русские стали такими, что в истории своей они слишком много страдали от насиловавшей их, над ними стоящей силы».



Эпизод фильма – свидание капитана Холина и Маши в березовой роще – снят был под Москвой на Николиной Горе рядом с дачей Михалковых-Кончаловских. В эту удивительную березовую рощу Тарковский еще вернется, снимая «Андрея Рублева».

Возвращаясь к фильму Андрея Тарковского «Иваново детство», обратим внимание на то, что сквозные образы, отмеченные нами еще в потах о «Катке и скрипке», в этой новой картине закрепляются: есть и яблоки и дождь.



Появляются и новые: кони…



Впервые на экране мы видим цитаты из мiрового искусства.
Иван рассматривает трофейный альбом. В кадре появляется гравюра Альбрехта Дюрера XV в. «Четыре Всадника» из цикла «Апокалипсис», символизирующие Голод, Болезни, Смерть и Войну…




«В “Ивановом детстве”, – вспоминала монтажер Л.Б. Фейгинова, – была одна такая музыкальная фраза – она прошла через все его фильмы, видоизменяясь, конечно, но она цементировала их. В “Рублеве” она звучит, когда они втроем стоят под дубом, – это ностальгия по детству, по святости, по чему-то светлому... В “Сталкере” она тоже звучит».
Кстати, о дереве… Черное дерево, впервые появляющееся в финале «Иваново детства», было опознано киноведом М. Туровской, как «восклицательный знак войны».




«Помните дерево в “Ивановом детстве”? И потом в “Жертвоприношении”? – рассказывала Т.Г. Огородникова, директор нескольких фильмов Андрея Тарковского. – А теперь я вспоминаю: на “Рублеве” он мне сказал, что перед колокольной ямой должно быть дерево. […]
…Поехали его искать […], поставили его перед колокольной ямой, немножечко обрубили, прочистили, и вдруг Андрей Арсеньевич говорит: “Что это за дерево? Какое маленькое”. […] И больше он ничего не сказал. И в итоге он сделал его совершенно обгорелым, только сучья какие-то торчали.
Я не говорю о “Жертвоприношении”. Но в картине, снятой о Тарковском в ФРГ, есть рисунок, который Андрей Арсеньевич послал автору, и такое дерево, которое он нарисовал, – то самое. Именно то дерево – вы понимаете?»



Продолжение следует.
Tags: «Иваново детство» Тарковского
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments