АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



Роберт Вильтон: «ЗА КУЛИСАМИ В РОССИИ» (17)




Продолжение «Behind the Scenes in Russia» Роберта Вильтона вышло в 1919 г. на страницах январского номера журнала «The Wide World Magazine». Это была уже пятая по счету часть книги английского журналиста.




























Продолжение следует.

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (14, окончание)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


Преемником бездетного Людовика XVIII стал младший брат, 67-летний Карл X. Это была единственная вполне регулярная смена власти во Франции на протяжении всего XIX века (до 1871 г. смена власти сопровождалась тем или иным переворотом, а затем ни один президент Французской республики с 1871 до 1906 года не пробыл на посту до конца срока):
https://ru.wikipedia.org/wiki/Людовик_XVIII
35-й Король Франции Карл Х (1757–1836) взошел на Престол Своих Предков 16 сентября 1824 года.
С первых дней революции 1789 г. Граф д`Артуа (будущий Карл Х) в спорах с Людовиком XVI настаивал на самых решительных мерах против своевольных депутатов третьего сословия. Последний иронически назвал младшего Брата «бо́льшим роялистом, чем Сам Король» (plus royaliste que le Roi); эти слова вошли в поговорку.
Твердые Его монархические убеждения были хорошо известны, вызывая к Нему особую неприязнь со стороны идейных противников: от революционеров и атеистов до республиканцев и либералов: «…Немедленно после падения Бастилии Он был вынужден удалиться за границу. Здесь Его Двор сделался настоящим центром контрреволюционной эмиграции. Карл был непременным организатором и участником всех основных ее военных акций против революционной Франции: кампании 1792 г., высадки десанта на полуострове Киберон и экспедиции в Вандею в 1795 г.
Поражение Монархической контрреволюции заставило Его умерить пыл. Он поселился в Англии, где и жил до 1814 г. Многие годы Он находился в связи с графиней де Поластрон [придворной дамы Королевы Марии-Антуанетты]. Умирая в 1803 г., она взяла с Карла слово, что Он прекратит разгульную жизнь, которую до сих пор вел, и обратиться к Богу. С этого времени Граф д`Артуа стал ревнителем нравственности, благочестия и попал под сильное влияния духовника Своей бывшей любовницы аббата Латиля.
В 1814 г. Карл активно участвовал в реставрации Монархии. В марте Он вел переговоры с союзниками, а 12 апреля въехал в Париж и в течение нескольких дней до прибытия Людовика XVIII управлял Францией в качестве Наместника. […]
По свидетельству современников, Граф д`Артуа, в отличие от вечно больного Людовика XVIII, всегда был полон величия и энергии, имел изящные манеры и считался воплощением придворной элегантности.
Он обладал рыцарским благородством, кротким нравом и сердечной добротой […], был связан множеством аристократических предрассудков, очень тверд и упорен в своих немногих целях. Он всегда считал чрезмерными те политические уступки, на которые пошел Его Брат, и не скрывал Своих ультра-роялистских взглядов. […]
Когда в 1824 г. Карл взошел на Королевский Престол, […] Он был полон решимости воплотить в жизнь все Свои политические проекты и восстановить во Франции тот режим, который существовал до 1789 г. Из армии были уволены 250 наполеоновских генералов» (К. Рыжов «Все Монархи мiра. Западная Европа». М. 1999. С. 260-261).



Коронационный портрет Короля Карла Х.

Сразу же по воцарении Карл Х, известный как набожный католик, заявил Себя верным Сыном Церкви. Он поддерживал наиболее консервативное крыло Римо-католической церкви – ультрамонтанизм. Особенно это было явно во время Коронации Его в Реймском Соборе 28 мая 1825 г. В отличие от Брата, Людовика XVIII, которого Он считал «безбожником, циником и отступником от идеалов Монархизама» и, между прочим, «так и не короновавшегося, Карл X решил подчеркнуть традиционные основы Монаршей власти […]
Грандиозная и роскошная церемония, воспроизводившая мельчайшие детали средневековых коронаций […] В частности, это касалось обряда исцеления золотушных больных, произведённого Карлом за два месяца до торжества, 31 марта, по настоянию провинциальных монархистов и части духовенства»:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Карл_X_(король_Франции)
О последнем обряде подробнее см. в кн.: М. Блок «Короли-чудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере Королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии». М. 1998.


Франсуа Жерар. Коронация Короля Карла Х в Реймском соборе. Ок. 1827 г. Фрагмент.

Как и Его Предки, Французские Короли, Карл Х присягал во время Коронации на Реймском Евангелии, написанном на церковнославянском языке кириллицей и глаголицей. Традиция связывает его с личностью Анны Ярославны, ставшей около 1048 г. Королевой Франции. Во время французской революции драгоценные камни, украшавшие переплет, были содраны, но само Евангелие уцелело.
Учитывая все эти качества и взгляды Французского Монарха, неудивительно, что к Нему испытывал самые добрые чувства Император Николай I, взошедший на Престол год с небольшим спустя после Короля.



Серебряный коронационный жетон Императора Николая Павловича.

Свидетельством доверительных отношений между этими Монархами, которым не помешала даже существенная разница в возрасте (Карлу Х в 1825 г. было 68 лет, а Николаю I – 29), являются факты, приведенные в жизнеописании Русского Государя:
«Карл Х, желая засвидетельствовать Свои дружеские чувства к России, не замедлил отправить в С.-Петербург чрезвычайного посла виконта де Сен-При, прежде служившего в России, с поздравительным письмом Короля к Императору Николаю. Он прибыл сюда в первых числах января 1826 года и был принят Государем 8-го января.
В беседе Сен-При Государь коснулся и усмирения восстания на юге, в Черниговском полку, и заметил: “Я рад, что они обнаружили свои замыслы. Они сами выдали себя и понесут заслуженную кару. Меня могут убить, это правда. Каждый день Мне угрожают смертью в анонимных письма, но никто Меня не запугает. Да и в этом случае Я получил трогательные выражения преданности. Народ русский покорен, и Я горжусь тем, что повелеваю им”.
Сен-При коснулся также европейского союза, коего Император Александр был до некоторой степени создателем и опорой, выразив надежду, что Король найдет в Государе ту же поддержку. Император Николай ответил: “Король воздаст Мне справедливость: основные начала Брата исповедуются и Мною, и Я надеюсь найти во Франции столь же верную союзницу, какою она была в отношении Его”.
Сен-При на эти слова Государя сказал: “Союз этот так естественен, услуги, оказанные нам Императором Александром, до того живы в памяти Короля и Его подданных, что Вы можете вполне рассчитывать на нас. У Франции и России нет интересов, которые бы взаимно исключались, но не таковы соотношения прочих держав. Франция, Государь, правильнее других судила о намерениях покойного Императора в важном вопросе, который Ваше Величество призваны разрешить. Король охотно приступит ко всем мерам, которые, будучи приняты в общнм интересе Европы и ограждены от всех частных интересов, будут направлены к сохранению мира и к удовлетворению пользы человечества”. […]
“В настоящую минуту, – сказал Государь, Я не могу еще заняться внешними делами и трудной задачей, завещанной Мне Братом. Надо упрочиться внутри, прежде чем думать о предприятиях внешних, да сверх того, всё это для Меня слишком ново. Тем не менее Я смело ручаюсь вам за искренность Моего желания добра, желания действовать сообща с Моими союзниками и в особенности с Королем, от Которого Я получаю столько выражений драгоценного для Меня участия. Он еще недавно дал Мне величайшее доказательство в том, оставив здесь графа Лаферронэ. Он не мог сделать ничего, что было бы Мне более приятно”.
Во время прощальной аудиенции, последовавшей 17-го января, Чен-При не скрыл от Государя своих опасений за будущее, ввиду всеобщего стремления к преобразованиям в управлении, необходимость коих сознается даже людьми самыми преданными и благоразумными.
“Кому вы это говорите, – прервал его Император, – кто знает это лучше Меня? В сущности нельзя помешать вещам казаться такими, каковы они в действительности, и, быть может, Я Сам, – присовокупил Он, смеясь, – в бытность Великим Князем, был либералом в этом смысле. Но Я отличал и всегда буду отличать тех, кто хочет справедливых преобразований и желает, чтобы исходили они от законной власти, от тех, кто сам хотел бы предпринять их и вот знает какими средствами. Всё это, мой друг, очень трудно. В конце концов Я полагаюсь на помощь Провидения, Которое так видимо покровительствовало Нам доселе и которое, надеюсь, не оставит Нас”.
Посол воспользовался случаем, чтобы коснуться восточных дел.
– Государь, – начал он, – откровенность, с которой Вы удостаиваете беседовать со мною, вызывает и меня на таковую же. Ваше Величество знаете сущность переговоров, происходивших по поводу Греции. Одни хотели только примирительных попыток, другие сознавали необходимость понудительных мер против турок. И правительство Короля придерживалось в последнее время образа действий, наиболее близкого видам Императора Александра, Который в данном случае тем более заслуживал такого доверия, что Он принял мужественное обязательство не руководиться никакими личными соображениями, и что никакое реальное приращение не явится последствием его предприятий, и мне нет надобности настаивать пред Вашим Величеством на необходимости такого ручательства для Европы, и в частности для Франции.
– Я приму на этот счет те же обязательства, – отвечал Император, – вы можете быть в том уверены. Я дам те же ручательства и заявляю, что всякое приращение далеко от Моих мыслей. Но нужно, чтобы союзники Мои поддержали Меня, чтобы они искренно помогли Мне разрешить вопрос, последствия коего могут быть столь важны. Если Мне в том откажут, то Я вынужден буду действовать Один, и Я буду знать тогда, что Мне делать.
Последние слова Государь произнес с твердостью, обличавшей непреклонную решимость. Николай Павлович разрешил Сен-При передать Королю, что Он не хочет войны и желал бы уговориться с союзниками, прибавив: “Мне нужно согласие всех Моих союзников, без исключения. Впрочем, повторяю, Я не могу еще заняться этим важным делом. С Меня пока довольно, что вы знаете о Моих чувствах и доведете до сведения Короля, одобрение Которого всегда Мне будет дорого. Я говорил с вами с полной откровенностью потому, что, несмотря на носимый вами синий мундир, Я не могу отвыкнуть от того, чтоб ныне считать вас Своим”.
Покидая Россию, Сен-При был очарован приемом, сделанным ему Императором Николаем, и заявлением Его, что безкорыстие Александра I и соглашение с европейскими державами будут служить и впредь основанием русской политики. “Во всем. что Он говорит, – доносил Сен-При своему правительству, – звучит правдивость и искренность, которые в соединении с даром слова, с видом, полным благородства и доброжелательства, пленяют и убеждают. При покойном Императоре достоинства Его не имели случая выказаться, Он был занят мельчайшими подробностями службы, в которой проявлял строгость, не умножавшую числа Его друзей. Его держали в удалении от дел. Тем поразительнее видеть Его ныне на высоте важных событий, среди коих Ему приходится действовать”» (Н.К. Шильдер «Император Николай I. Его жизнь и Царствование». М. 2008. С. 158-160).



Император Николай I.

Между тем во Франции росла оппозиция Карлу Х. Лафайет, Манюэль и другие ее вожди встречали повсеместно восторженные прием, в их честь устраивались банкеты. Страна покрылась множеством обществ, иногда легальных, но чаще тайных, преследовавших политические цели («Общество друзей печати», «Общество карбонариев» в Париже, «Рыцари свободы» в Сомюре, «Aide toi et le ciel t'aidera» и другие). Правительство, зная это, не могло ничего поделать за отсутствием улик и невозможностью их отыскать при хорошей конспиративной организации обществ.
Несмотря на стеснительные законы о печати
[1], общественное недовольство находило выражение в прессе, среди которой только оппозиционные газеты имели действительное распространение и влияние; тюрьмы и штрафы для редакторов и авторов не действовали.

[1.] Двумя законами 1819 г. о печати и о преступлениях печати. отменялись цензура и предварительное разрешение журналов. Последнее заменялось высоким денежным залогом (в 10000 франков и выше; цифра эта впоследствии подвергалась изменениям), и за преступления печати назначались весьма строгие наказания – например, за оскорбление Короля от 6 месяцев до 5 лет тюрьмы и штраф от 500 франков до 10000 франков, за оскорбление Члена Королевской Семьи – до 3 лет тюрьмы и до 5000 франков штрафа.
В 1825 г. был проведен закон о вознаграждении эмигрантов миллиардом франков. Сумма эта должна была быть покрыта займом. Многие из крайних находили эту меру недостаточной, требуя возвращения им самых имуществ, в чьих бы руках они ни находились; но так далеко не могло пойти даже министерство Виллеля. И этот подарок на средства государственного казначейства вызвал сильное недовольство, хотя финансы к тому времени были настолько упрочены, что одновременно Виллель мог приступить к конверсии 5 % государственных облигаций в трёхпроцентные. Эта мера вызвала недовольство среди собственников облигаций, то есть как раз в том классе, который властвовал в стране в силу избирательного закона:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Реставрация_Бурбонов


Король Карл X.

20 апреля 1825 г. был проведён закон о святотатстве. «…Смертная казнь грозила уже не только за кражу со взломом, но и за осквернение священных сосудов; этот закон […] назначал “казнь отцеубийц”, т.е. отсечение кисти и обезглавление, за осквернение Святых Даров» («История XIX века под ред. Лависса и Рамбо». Т. 3. С. 128). Принятие этого закона вызвало активное сопротивление в обществе и среди депутатов, что еще раз демонстрирует неизлечимую болезнь народа Франции.
Будучи на острове Св. Елены Наполеон, как закоренелый безбожник, глумился над подобного рода мероприятиями эпохи Реставрации: «“Я не сомневаюсь, – заявил император, что после меня будут приняты другие принципы. Во Франции возможно, дождутся ‘религиозной повинности’ – набора священников и монахинь, как в мое время дождались рекрутского набора для исполнения воинской повинности. Мои казармы, возможно, будут превращены в монастыри и духовные семинарии. Так устроен мiр. Бедные народы!”» (Граф Лас-Каз. «Мемориал Святой Елены». Т. II. С. 77).
«…Шаткое положение французского правительства […] огорчало Императора Николая, – сообщает Его биограф, – ввиду того обстоятельства, что отношения России и Франции были самые дружественные. Государь с признательностью относился к Карлу Х за дружественную политику, которой Он придерживался во время русско-турецкой войны. Насколько Николай Павлович относился благосклонно к тогдашнему французскому правительству, можно видеть из слов, сказанных барону Бургоэну (французскому поверенному в делах) в Красном Селе во время учения гвардейской артиллерии: “Французы взяли Алжир. [В июле 1830 г., спустя несколько недель после отправки в мае военной экспедиции, Франция завладела Алжиром. – С.Ф.] Напишите вашему Королю, что это завоевание наполнило Меня такой радостью, как бы оно было совершено пушками, выстрелы которых раздаются в настоящий момент”» (Н.К. Шильдер «Император Николай I. Его жизнь и Царствование». С. 338).
Тот же дипломат в дни кризиса русско-французских отношений (после июльской революции в Париже 1830 г.) напомнил Императору о днях тесных союзнических отношений при Короле Карле Х: «Не мне напоминать Вам, что французы сделали для Вас во время последней Турецкой войны. Наша политическая поддержка сопровождала Вас до Адрианопольского трактата, а что касается до нашего военного братства, то Вы помните, сколько французов служило в рядах Вашей армии и сколько других хотели последовать за ними. […] Лаферронэ и Ларошжакелены храбро дрались за Вас, бросались в первые ряды Ваших авангардов. Пруссаки и французы, Государь, вот кто были в тяжелых обстоятельствах 1828 и 1829 годов Вашими единственными друзьями» (Там же. С. 344).
Закон о печати в 1827 году хотя и прошёл в палате депутатов, но вызвал такое негодование в обществе, что палата пэров сочла нужным подвергнуть его изменениям, а правительство взяло его обратно, взыскав с чиновников и членов академии, протестовавших против законопроекта.
За манифестацию в пользу Хартии времен Людовика XVIII Национальная гвардия была распущена. Чтобы получить вотум доверия от страны, министерство распустило палату депутатов, но ошиблось в своих расчётах: в новой палате либералы имели весьма значительное число сторонников; безусловных приверженцев министерства было всего 125.
Вскоре после выборов (январь 1828 г.) министерство Виллеля должно было уступить место министерству умеренного роялиста Мартиньяка. Король громко выражал сожаление о необходимости дать отставку Виллелю, говорил, что политика Виллеля – Его политика, и неохотно уступил Мартиньяку, требовавшему, чтобы в Тронной речи Короля были обещаны реформы. Жан Батист Мартиньяк несколько облегчил положение печати, уничтожил чёрный кабинет (в котором производилась перлюстрация частной переписки) и вынудил у Карла Χ два ордонанса, коими иезуитские школы подчинялись государственному контролю. В 1829 г. Мартиньяк внес проект закона о местном самоуправлении, коим система назначения генеральных и муниципальных советов заменялась системой избрания, на основе высокого имущественного ценза. Против закона восстали роялисты, видевшие в местном самоуправлении торжество революционного принципа, но также и многие либералы, сторонники централизации. Проект был отклонён этой коалицией, что дало Королю повод дать отставку кабинету.
В августе 1829 г. было сформировано ультрароялистское министерство князя Полиньяка. Его назначение вызвало в стране протесты; стали основываться общества для отказа от уплаты налогов в случае ожидавшейся отмены хартии. Поездка Лафайета обратилась в триумфальное шествие, и на обедах в его честь были произнесены угрожающие по адресу правительства речи. Правительство начало ряд процессов против членов обществ и ораторов, но суды в основном оправдывали обвиняемых.
В «Journal des Débats» была напечатана статья, в которой говорилось: «Хартия имеет ныне такую силу, что об неё разобьются все поползновения деспотизма… Одновременно с незаконным взысканием податей народится новый Гампден, который сокрушит беззаконие… Несчастная Франция, несчастный Король!» Редактор газеты, привлечённый к суду, был оправдан в апелляционной инстанции.
В январе 1830 г. возникла новая оппозиционная газета «National», во главе которой стояли Тьер, А. Каррель, Минье. Её программой была верность Бурбонам, если они будут соблюдать хартию – а так как они не хотят этого, то лучшим кандидатом на Трон является герцог Орлеанский. Газета говорила крайне вызывающим тоном по адресу правительства и пользовалась громадным успехом.



Сорок золотых франков 1830 года.

Сессия палат 1830 г. была открыта тронной речью, в которой заключалась угроза прибегнуть к особенным мерам для поддержания общественного мира. Палата депутатов избрала своим президентом либерала Ройе-Коллара и приняла, большинством 221 против 181 голоса, адрес, в котором протестовала против недоверия, выраженного к ней Королём, и выражала опасение за вольности французского народа. Король отвечал отсрочкой сессии парламента, а затем роспуском палаты депутатов.
Исход новых выборов мог быть только неблагоприятным для министерства, а так как Король отожествлял Себя с ним, то личное вмешательство Его в выборы не могло достигнуть цели. Почти все депутаты, подавшие голос за адрес, были переизбраны; общее число сторонников оппозиции возросло до 272.
Не созывая палат и не предвидя никакой серьёзной опасности, Король подписал Ордонансы 25 июля 1830 г. (введение цензуры, изменение избирательного закона в смысле отнятия избирательных прав у собственников движимых имуществ и предоставления их только землевладельцам и проч.), ответом на которые была июльская революция:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Реставрация_Бурбонов
Июльские Королевские Ордонансы вызвали революцию и падение Монархии.


Леон Конье. Флаги (этюд времён Июльской революции 1830 года).

«ХРОНИКИ НАРНИИ» от ОЛИ ПРОТОПОПОВОЙ (1)




Клайв Стейплз Льюис

ХРОНИКИ НАРНИИ

Лев, Колдунья
и платяной шкаф
(начало)


Милая Люси.
Я написал эту историю для тебя, но, когда я принимался за нее, я еще не понимал, что девочки растут быстрее, чем пишутся книги.
И вот теперь ты уже слишком большая для сказок, а к тому времени, когда эту сказку напечатают и выпустят в свет, станешь еще старше. Но когда-нибудь ты дорастешь до такого дня, когда вновь начнешь читать сказки.

Клайв С. ЛЬЮИС


Рисунки Ольги Протопоповой (11 лет)























Продолжение следует.

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (13)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


«На другой день ровно в десять часов преступника ввели в Палату. Вошедши, он поклонился судьям своим. Когда провозглашены были имена присутствующих пэров, и генерал-прокурор, по дозволению от президента, изложив существо дела, упомянул, по какому закону и какой именно казни подлежит виновный; тогда господин Бонне, адвокат, защищал своего клиента следующим образом:
“В другое время и при других обстоятельствах мы преисполнились бы чувством признательности, гордились бы дарованным нам правом, гордились бы даже обязанностию своею говорить пред сим величественным собранием первостепенных вельмож государства; мы гордились бы исполнять долг звания своего перед сим высоким судилищем! Но в сию минуту, о Небо! как мало места остается для подобных чувств в сердцах наших, изнуренных плачевными воспоминаниями! Уже четыре месяца Франция носит одежду сетования глубокого.
Со всем тем ваше, милостивые государи, благоразумие произнесет к самим вам священную истину: не нам, не при нынешнем положении нашем должно предаваться сим горестным мыслям, сим справедливым сожалениям об нашей утрате. Доверенность господина канцлера, высокого президента нашего, возложила на нас долг, еще более трудный, нежели почтенный долг взыскать возможные средства в пользу обвиняемого, и мы должны были, мы должны и теперь, в сию самую минуту удержать стремление чувств наших, и единственно заняться спокойным исследованием: нет ли как в форме судопроизводства, так и в существе дела чего-либо такого, что служило бы к облегчению судьбы несчастного, который теперь перед вами. Сие спокойствие, сие хладнокровие, принятые в непременную обязанность двумя адвокатами, истинными французами, при своих изысканиях, и самые сии исследования суть плод таких усилий, которые может быть заслужат ваше внимание”.



Допрос Лувеля в тюрьме.

За сим оратор с не меньшим благородством как и осторожностию рассматривал, принадлежит ли дело об убийстве Принца Беррийского судилищу пэров, приводит законы и старается доказать, что высшей Палате Королевства не следовало производить суд над преступлением Лувеля.
“Поступок Лувеля ужасен, – продолжает оратор, возвысив свой голос, – сам обвиняемый таким его называет; не в сем отношении буду я его оправдывать; но дозвольте мне, милостивые государи, рассмотреть, в каком состоянии находится рассудок сего человека.
Никакого преступления не может быть без произвола, а произволу непременно должна быть причина. Если же обвиняемый при совершении своего поступка находился в таком состоянии, в котором невозможно не видеть сумасшествия или даже самого бешенства, то рассудите, действовал ли он с тою независимостью воли, которая одна признается виновною.
Вам известно, милостивые государи, что врачи, именно же врачи нынешние, в числе разных родов сумасшествия находят один под названием мономании. Человек ею одержимый во всех прочих пунктах бывает рассудителен, кроме только одного, на котором он помешан: такой человек мгновенно впадает в сумасшествие, когда все его мысли сосредоточиваются на одном предмете и им поглощаются.
Есть люди, в которых оказывается безумие, когда заспорите с ними; с одним, например, об его поле, с другим об его звании и так далее. Не говорите с ним о пункте, на котором они помешаны, и они покажутся вам такими же людьми как и другие. Кажется, что Лувель принадлежит к числу их по особливому образу его мыслей в рассуждении Августейшей Фамилии, по гнусному и безумному понятию, которое им овладело. Можно бы сказать, что дух адский, носясь над его головою, покорял его железным своим скипетром (??), и что сей ненавистный призрак безпрестанно представлял его взорам кинжал, которым он должен был поражать Бурбонов.
Происходило ли сие богопротивное мечтание от его характера, печального, мрачного, задумчивого, или же оно было следствием чтения тех ядовитых сочинений, которые необузданное своевольство распространяет ныне весьма удобно; но в том нет сомнения, что рассудок Лувеля помешался на этом пункте, и что этот человек, которого по другим отношениям, может быть, ни в чем обвинять не можно, конечно действовал не в полном присутствии всех душевных способностей.
Рассудите, милостивые государи, в полном ли уме тот, кто мог подвергнуть правилам логики и даже самой морали умствования свои о качестве проклятого умысла? ‘Хорошо ли я сделаю, или дурно? – так он спрашивал сам себя, – прав ли я или виноват, посягая на жизнь такого Принца, на которого не имею ни малейшей причины жаловаться и который не делал никакого зла ни мне, ни моим ближним?’ [Сие показание Лувеля выше было пропущено для краткости. – Прим. “Вестника Европы”.] Так, милостивые государи! Человек, который мог предаваться подобным недоумениям, есть конечно сумасшедший.
Вы взвесите сие замечание, предлагаемое мною не иначе как с достодолжным к вам почтением и с недоверчивостию к собственному моему открытию: вы сами назначите ему цену. Ах! сколь вожделенным утешением было бы для вас, для Франции, для Европы, для человечества, если бы мы возмогли в сем несчастном увидеть не что иное, как непроизвольное орудие грозного удара, которым Небу угодно было посетить нас последним несчастием, повергнув в горесть нашего Короля, наших Принцев и наше отечество (??)…
Статься может уже порицают нас, что мы пропустили самое важнейшее в пользу обвиняемого, или даже что мы не удовольствовались сим одним пунктом для его оправдания. Вы предупреждаете слова мои, милостивые государи, и нам кажется, что в сию минуту слышите последние вопли Принца-Мученика… Это безумец!.. Помилование! помилование человеку! Монарх, по сердцу Родитель несчастной Жертвы, Отец всех Своих подданных, долго не является, а Принц единственно думает о спасении жизни своему убийце. Исполненный нетерпеливости христианина, среди мучительнейших страданий, он почти исключительно занимается жребием самого виновника сих страданий.



Изображение Лувеля.

Здесь, вовсе не имея намерения обременять судьбу обвиняемого, но даже ему в пользу, именно желая покрыть его эгидою защиты, мы должны изъявить все удивление наше к несчастной Жертве. Болезненно утешенный слезами своей мужественной супруги, умеющей владеть собственным отчаянием, утешенный присутствием юной и невинной своей дщери, великодушный Принц некоторым образом делит заботы свои между высокими предметами своей нежности и несчастным безумцем, поднявшим на него убийственную руку.
Неслыханный союз мыслей, столь несовместных! Противуположность, для одной только великой души невозможная! Из последних минут, которые сей любезный Принц мог бы посвятить нежнейшим чувствам сердца, он уделяет несколько на ходатайство за своего убийцу! Помилование человеку! Какая разборчивость при употреблении слова, впрочем весьма обыкновенного! Помилование человеку!
Милостивые государи! человек сей перед вами. Последние слова Жертвы его неужели останутся геройством, для нее безполезным? Ежели сей вопль о помиловании, вопль, изшедший из уст умирающего Принца, не силен подействовать над судиями, то прибавьте к нему еще приговор… самою Жертвою произнесенный: это безумец. Пуская оба сии слова, которые сильнее тщетных умствований и доказательств наших, пускай они совокупно подействуют над вами в пользу судимого вами человека. И для чего быть нам более строгими, нежели сам Тот, Кого мы оплакиваем?
Пускай сии слова послужат ему единственной обороной, единственным убежищем. Так, он безумец! безумец тот, кто принял и в течение шести лет мог питать в себе адское намерение истребить знаменитейший, милосерднейший, чадолюбивейший Род Государей, достойнейший управлять народом усердным, свободным и великодушным”.
Когда адвокат окончил речь свою с сильным движением, в котором и вся публика брала приметное участие, президент объявил Лувелю, что ему дозволяется к словам защитника своего прибавить и от себя, если находит в том нужду. Лувель, ничего не отвечая, встает, вынимает из кармана два листочка бумаги, исписанные своей рукою, и голосом нечувствительности самой холодной читает. Ужас и негодование (сказано во французском журнале) запрещают нам повторить слова его.
По назначению президента, генерал-прокурор должен был опровергать оправдание. После короткого вступления, где упомянул о возможности с одной стороны снисхождения к обвиняемому, над которым не произнесено еще приговора, а с другой о всех предосторожностях, требуемых порядком общественным, оратор прибавил: “Какой прекрасный видели мы пример в обороне тяжкого преступника двумя защитниками, и как приятно мне объявить, что вы. исполняя трудную свою должность, не удалились от обязанностей доброго гражданина! Приятно мне также иметь ныне противниками своими особ, во всякое другое время соперников моих по искусству – людей, которых дружба драгоценна мне даже и тогда, как я обязан говорит противное их доводам. Отдавая справедливость дарованиям и благоразумной умеренности защитников, я однако ж обязан опровергнуть их возражения”.
Здесь генерал-прокурор по прядку доказывает недействительность защитительных пунктов: во-первых, за силою Хартии посягнувший на жизнь Короля и Принцев Его Фамилии точно подлежит суду Палаты пэров; во-вторых, Лувель конечно безумец, но безумец как и все злодеи, которые умышленно нарушают общественное спокойствие; в-третьих, Принц Беррийский, умирая как христианин, прощал врага своего, но законы остаются непреклонными. “Виновный может взывать к Одному только Богу, – сим господин Беллар заключил речь свою, – от вас же, милостивые государи, требуется правосудия неумолимого, и вы предохраните себя от преступной жалости к такому человеку, который дерзнул поднять убийственную руку свою на Принца, надежду Престола и отечества”.
Господин Бонне еще раз старался подкрепить свои возражения; но это ни к чему не служило, и канцлер объявил производство суда оконченным. Ровно в двенадцать часов публика вышла из залы; остались одни только пэры. В два с половиною часа двери отворились, публика входит в залу, и канцлер произносит сочиненный и уже подписанный приговор, по которому Лувель осужден к смертной казни» («Суд над Лувелем в Палате Перов Франции» // «Вестник Европы». 1820. № 12. Июль С. 302-311).
Преступника гильотинировали на следующий день после приговора – 7 июня 1820 года. Очевидцем казни цареубийцы был юный Виктор Гюго (в то время ревностный приверженец Монархии), поместивший до этого в журнале «Литературный консерватор» обзор откликов печати на злодейское убийство, а затем написавший оду «На смерть Герцога Беррийского». В ней поэт приравнивал Лувеля к уголовнику – убийце Ласенеру.
Опубликованная в февральском номере того же парижского журнала, а затем и отдельной брошюрой, она снискала благоволение Двора и похвальный отзыв Шатобриана. Наряду с другими, это произведение вошло в вышедшую в июне 1822 г. книгу «Оды и различные стихотворения», принесшую автору Королевскую пенсию. Позднее Гюго, как известно, изменил своим убеждениям, став масоном и приверженцем революции. Считается, что сюжет наделавшей в свое время много шума повести «Последний день приговоренного к смерти» (1829) восходит к впечатлениям, полученным ее автором именно от этой казни.



Лувеля везут на место казни.

Об оценке Королем Людовиком XVIII убийства Наследника Престола, свидетельствует Его повеление до основания разрушить само здание Оперы.
На его месте была возведена Часовня Искупления, снесенная во время революционных событий 1830 года.



Огюст-Себастьен Бенар. Часовня Искупления Герцога Беррийского, возведенная на театральной площади.

Ныне на этом месте находится фонтан, созданный архитектором Висконти. Фигуры фонтана символизируют четыре французских реки: Сену, Луару, Сону и Гарону.
Интересно, что в последовавшие затем 60 лет три наиболее громких политических убийства (не считая неудавшихся попыток) были совершены именно в здании парижской Оперы…




Сразу же после убийства Герцога Беррийского, оставившего только дочь Луизу (1819–1864), вышедшую затем замуж за герцога Карла III Пармского, старшая линия Династии Бурбонов казалась обречённой на вымирание. По-видимому, на это и рассчитывал Лувель и те, кто стоял за ним. (В энциклопедиях пишут, что этот «фанатичный противник Бурбонов стремился истребить весь Их Род», но при этом якобы «не имел сообщников». Первому верим охотно, а вот последнее весьма сомнительно.)
Но вот – в посрамление злоумышлявших против Помазанников Божиих и во укрепление маловеров – 29 сентября 1820 г., через 7 месяцев после покушения, появился на свет сын Убитого – «Дитя Чуда» – Генрих Карл Фердинанд Мария Дьёдоннэ д`Артуа, Герцог Бордоский (1820–1883) – известный впоследствии как Граф де Шамбор (в день Его крещения легитимистская партия подарила Ему во владение замок с таким названием) и претендовавший на французский Престол в 1830 и 1873 годах.



Король Людовик XVIII у ложа Августейшей роженицы – Герцогини Беррийской. 29 сентября 1820 г.

«Рождение Герцога Бордоского, – говорится в биографической статье, – было окружено исключительными обстоятельствами. Он появился на свет почти через восемь месяцев после убийства Своего Отца Герцога Шарля Беррийского, племянника Людовика XVIII, рабочим Лувелем. Бездетный Людовик XVIII и его младший Брат, будущий Карл X, были пожилыми вдовцами, старший сын последнего, Герцог Ангулемский, не имел детей от брака с Марией Терезой, “узницей Тампля”, Дочерью Людовика XVI и Марии-Антуанетты.
Гибель последнего представителя старших Бурбонов, который мог принести мужское потомство, означала бы, что эта линия пресекалась и по салическому закону Престол неизбежно переходил бы к дальнему родственнику – потомку Людовика XIII Луи-Филиппу, Герцогу Орлеанскому.
Луи-Филипп был на плохом счету у старших Бурбонов, слыл либералом; роль, которую он сыграл в революцию вместе со своим отцом, “гражданином Эгалите”, была у всех в памяти. Поэтому известие о беременности Герцогини (урождённой Марии-Каролины Неаполитанской) стало сенсацией. Луи-Филипп, раздосадованный перспективой лишиться шансов на Престол, добивался права (по старинной Королевской традиции) присутствовать при родах Наследника (если бы родилась девочка, это бы оставило порядок наследования неизменным), но не получил его.
[В связи с этим среди интересующихся подоплекой убийства Герцога Беррийского существует версия о причастности к нему Герцога Орлеанского, будущего “Короля-гражданина” и “Короля-буржуа” Луи-Филиппа, сына небезызвестного “гражданина Эгалите”. Действительно, брак Герцога Ангулемского был бездетен, а у Герцога Беррийского родилась дочь (до этого у него были еще две внебрачные дочери) – значит, Он мог иметь и других детей, в том числе и сыновей, которые стали бы Наследниками его Дяди, Отца, Брата и Его самого. Таким образом рождение “Дитяти Чуда” спутало все планы Герцога Орлеанского, снижая его шансы получить Престол после бездетных Короля Карла Х и Его сына. – С.Ф.]
Новорождённый Принц получил при крещении имена Генрих (в честь основателя французских Бурбонов Генриха IV) и Дьёдонне (фр. Dieudonné – Богоданный). Он был прозван “Дитя Чуда”. В его честь написали оды Ламартин и молодой Виктор Гюго».

https://ru.wikipedia.org/wiki/Генрих_де_Шамбор


Французская медаль на рождение Герцога Бордосского с профилем на лицевой стороне Его Отца – Герцога Беррийского.

Свидетелем этого необыкновенного события был юный граф Владимiр Александрович Соллогуб, впоследствии близкий знакомый А.С. Пушкина: «С впечатлением о смерти Герцога Беррийского слилось в моей памяти впечатление совершенно другого рода. Мы бегали и играли по обычаю в Тюильрийском саду. У среднего балкона Дворца, ныне разрушенного, толпилась масса народа, чего-то ожидавшая. Вдруг дверь на балкон широко распахнулась, и выступил перед народом, переваливаясь, человек слонообразный, о котором один только Лаблаш [оперный бас, известный непомерной своей толщиной. – С.Ф.] мог впоследствии дать понятие.
Белые, как кажется – напудренные, его волосы были зачесаны к затылку. Лицо его было широкое, с большим римским носом и бритым подбородком. Кругом его толпились царедворцы в мундирах. Сам он был в светло-синем расстегнутом мундире с отвислыми по плечам эполетами. Камзол и исподнее платье были белые. При его появлении народ разразился громким криком: “Vive le Roi!” – То был Людовик XVIII. Король поклонился и стал шевелить губами. Только недавно узнал я, что он объявлял своим подданным о рождении Наследника Престола, Герцога Бордоского, ныне графа Шамбора, или Генриха V. Крик поднялся оглушающий, и я, увлеченный общим энтузиазмом, стал кричать: “Vive le Roi!”» («Воспоминания графа Владимiра Александровича Соллогуба». СПб. 1887. С. 16).



Герцогиня Беррийская и ее малолетний Сын Герцог Бордосский в окружении Французской Королевской Семьи. 1823 г.

68-летний Король Людовик XVIII скончался 16 сентября 1824 г.. В последние годы Он страдал тяжелой подагрой и скончался от гангрены обеих ног, став последним Французским Королем, погребенным в базилике Сен-Дени.


Место последнего упокоения Короля Людовика XVIII.

Людовик XVIII был последним реально царствовавшим Королем Франции с таким именем, вступив на Престол в 1814 году – ровно тысячу лет спустя после восхождения в 814 г. на Престол Короля Франков и Императора Запада Людовика I Благочестивого, с которого вели нумерацию его французские Августейшие тезки.


Окончание следует.

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (12)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


«Недалеко оттуда, – продолжает в своем очерке де Шатобриан, – происходила сцена другого рода: допрашивали убийцу. Он объявил свое имя и восхищался своим злодейством; говорил, что нанес удар Дюку Беррийскому дабы в нем истребить всё его поколение; что если бы ему, убийце, посчастливилось уйти, он лег бы спать, и на другой день повторил бы сатанинский поступок свой над особою Дюка Ангулемского. Лег бы спать!
Изверг! твоя человеколюбивая жертва нарушала ли когда-нибудь твое спокойствие? В продолжение допроса лютый зверь изрыгал хулу на Самого Бога и жалел о том единственно, что не может истребить всей Фамилии Королевской.



Допрос Лувеля.

А умирающий Принц, исполненный любви и благости, жалеет о том единственно, что не может спасти жизни своему убийце! Он никого не обвиняет, он строг только к себе самому! Сей Принц, благоговеющий пред Богом, страшится стать пред Его судилищем! Смерть мученическая отверзает отверзает ему двери неба, а он всё еще не почитает себя довольно чистым, не льстит себя надеждою соединиться со Святым Королем и с Королем-Мучеником! В своей невинности он не может найти того оправдания, которое убийца находит в своем злодействе! Вот люди, каких произвела революция, и люди, каких некогда творила религия!
Толпа разошлась из театра, и забавы уступили место скорби. Улицы опустели, молчание распространялось. Не было слышно никакого шума, кроме окликов сторожей и стука экипажей придворных, спешивших к месту скорби: одни, которых плачевная весть нашла среди забав, входили в праздничных одеждах; другие, пробужденные среди ночи, являлись в величайшем безпорядке. Там и здесь продирались какие-нибудь безвестные друзья Бурбонов, которых нигде не видно во времена благополучия, и которые, неведомо как, появляются в годину злоключений. Коридор, ведущий к комнате Принца, наполнен был народом; толпа теснилась у тех самых дверей, где обыкновенно теснится она, чтобы плакать или чтобы смеяться вымыслам сценическим. Лишь отворялась дверь, каждый старался узнать что-нибудь новое; один у другого спрашивал; из уст в уста переходили вести утвердительные, отрицательные, и в душах боязнь сменялась надеждою, надежда боязнию.
Уже три раза посланы были в Тюльерийский Дворец записки. В пять часов приехал Король; Его Величеству доставлялись ободрительные известия о состоянии Принца. Умирающий. услышав топот лошадей на улице, ощутил некоторую крепость в изнемогающих своих силах! Король входит. “Дядюшка! – тотчас произнес Принц к Его Величеству, – дайте мне Вашу руку; в последний раз ее облобызаю”. Король приближается; на лице Его изображена была скорбь величественная, подобная той, какую чувствовал Лудовик XIV, когда видел всю надежду Монархии почивающую на главе одного только Младенца
[1].

[1.] В апреле 1711 г. в Медоне от злокачественной оспы скончался сын Людовика XV, «Великий Дофин Людовик. Наследником Престола был объявлен его старший сын Герцог Бургундский. Следующий 1712 год […] стал годом тяжких утрат для Королевского Семейства. В начале февраля внезапно умерла жена нового Дофина, Герцогиня Бургундская. […] Вскоре сам Герцог Бургундский занемог лихорадкой и умер через десять дней после кончины жены. По закону, преемником Дофина следовало быть его старшему сыну, Герцогу Бретанскому, но и этот ребенок умер от скарлатины 8 марта. Титул Дофина перешел к его младшему брату, Герцогу Анжуйскому, в то время грудному ребенку. Но несчастья на этом не прекратились – вскоре и этот Наследник заболел какой-то злокачественною сыпью, соединенной с худосочием и признаками сухотки. Врачи ожидали его смерти с часу на час. Когда же он все-таки выздоровел, это было воспринято как чудо. Но на этом чреда смертей не прекратилась: второй внук Людовика XIV, Герцог Беррийский, внезапно умер в мае 1714 г. После смерти детей и внуков Людовик сделался печален и угрюм» (К. Рыжов «Все Монархи мiра. Западная Европа». М. 1999. С. 341). – С.Ф.


У постели умирающего Герцога.

Он дал поцеловать руку Своему племяннику, и Сам также облобызал руку несчастного Принца. Тогда Его Высочество Принц Беррийский сказал Монарху: “Дядюшка! я прошу Вас, даруйте жизнь этому человеку”. Король, сильно растроганный, отвечал ему: “Любезный племянник! состояние ваше не так худо, как вы думаете; об этом поговорим в другое время”. – “Король не изъявил Своего согласия, – сказал Его Высочество. – Даруйте ему жизнь, по крайней мере чтобы я мог умереть спокойно”.
Принц еще возвращался к тому же предмету. “Пощада жизни человеку, – говорил он, – смягчила бы последние мои минуты”. Наконец, не могши уже говорить иначе как перерывающимся голосом, и с расстановкою за каждым словом, он всё еще продолжал: “По крайней мере если б я понес с собою мысль… что кровь человеческая… не прольется за меня после моей смерти!..”
Король спросил на латинском языке у господина Дюпюйтреня, каких он мыслей о состоянии Принца. Врач сделал знак, по которому Его Величество увидел, что не остается никакой надежды.
Дюк Беррийский собрал однако же весь остаток сил в присутствии Главы Августейшего своего Дома. Пульс его оживился, речь сделалась свободнее, удушья не столь часты. Принц безпокоился, что нарушил отдых Его Величества, и просил Короля идти почивать. “Я отдохнул уже, сын Мой! – отвечал Король, – уже пять часов. Я тебя не оставлю более”. День в самом деле наступал, чтобы озарить сие трогательное зрелище: Принц готов уже был проснуться между Ангелами в ту самую минуту, в которую он имел обыкновение посыпаться в здешнем мiре.
Его Высочество не предался тщетной надежде, ощутив облегчение в присутствии Короля, в присутствии, которым ободряется каждое французское сердце. Он почувствовал изнеможение и сказал: “Умираю!”
Принцесса Беррийская долго удерживала жестокую свою горесть: наконец она зарыдала. “Ее стоны убивают меня, – воскликнул Принц, удалите ее, батюшка!” И Принцессу тотчас увели в ближнюю комнату. При ней находились все дамы Двора ее: дюшеса Реджио, графиня Бетизи, графиня Готфор, графиня Нуаль, графиня Буилье, виконтесса Гонто. Слезы несколько облегчили душу Ея Высочества; она обещалась не плакать более, и возвратилась в комнату к Принцу.
Если б в какой-нибудь стране просвещенной Европы, если бы какому-нибудь человеку, сколько-нибудь приобыкшему к делам житейским, предложен был такой вопрос: что́ в этот час делает Королевская Фамилия Франции? Без всякого сомнения он отвечал бы, что она спит спокойно во Дворце своем, или же что постигнутая внезапною революцией находится она посреди мятежного народа. Совсем нет! весь этот народ спал под защитою Короля своего, между тем как бодрствовал один Король с Своею Фамилией! После всех сцен, после всех следствий революции, никому не пришло бы в голову искать Бурбонов на рассвете дня собранных в опустевшей зале театра, около одра последнего их сына, умерщвленного злодейской рукою. Счастлив человек, безвестный в мiре, просыпающийся в своей хижине, посреди милых детей своих, не гонимых ненавистию, всегда готовых быть в родительских объятиях! И какою ценою покупается ныне Корона? И что́ значит ныне сан Королевский?
Надежда совсем исчезала; признаки самые плачевные возобновлялись. Врачи не могли уже скрывать своего уныния: смерть приближалась. Принц потребовал, чтобы его положили на другую сторону; врачи не соглашались: Принц желал того непременно. Он произнес тихим голосом: “Пресвятая Дева! умилосердись надо мною!”, потом прибавил еще несколько слов, которые сокрылись в могиле. Тогда перевернули его на левую сторону, как он желал того: вдруг душевные способности его исчезли. Брат Королевский вторично исторг невестку свою от ужасов этой последней минуты.
Удаленная от присутствия супруга своего, Принцесса предалась ужасному отчаянию. Обратясь к виконтессе Гонто, она кричала: “Вам поручаю дочь мою! муж мой умер, и я не хочу жить на свете!” Вдруг вырывается она из рук придворных дам своих, возвращается в храмину сетования, всё опрокидывает на пути своем, достигает до одра смерти, издает громкий вопль и с распущенными волосами бросается на тело супруга. Его Высочество только лишь скончался. Подносят к устам его стекло Королевской табакерки; тщетно: на стекле не видно пара жизни. Ищут дыхания Принца, но его дыхание уже возвратилось к богу. Все падают на колена; стоны и молитвы возносятся к небу. Слезные звуки сообщаются толпе внешней, и болезненный ропот распространяется по окрестности.
Вопли уступают место мрачному ужасу. Безмолвие смерти объемлет всех окружающих одр Почившего. Ея Высочество Дюшесса Беррийская прежде всех расторгла узы молчания. Она встает, обращается к Королю и произносит: “Государь! прошу одной милости у Вашего Величества; Вы мне в ней не откажете”. Король слушает; Принцесса в исступлении горести продолжает: “Дозвольте мне возвратиться в Сицилию; я не могу жить здесь после смерти мужа”. Король старается успокоить безутешную; ее, почти в безпамятстве, несут в карету и отправляют домой.
Принцы просили Короля удалиться. “Я не страшуся зрелища смерти, – отвечает Его Величество. – Я должен воздать долг Моему сыну”. И поддерживаемый господином Дюпюйтренем, Монарх подходит к ложу, закрывает глаза и уста Принцу, лобызает его руку и выходит, не произнесши ни слова. Все другие удаляются в молчании, как бы опасаясь разбудить уснувшего Сына Франции. Господин Бужон остался на страже при теле…



Последние минуты Герцога Беррийского.

По вскрытии трупа оказалось, что нож коснулся даже самого сердца. Принц должен бы умереть гораздо скорее, и можно сказать, что Бог Всемогуществом Своим продлил на несколько часов жизнь его, дабы явить пред нами всё величие Страдальца и представить мiру один из превосходнейших уроков.
Потомок Святого Лудовика, последняя отрасль старейшей ветви в своей Фамилии, освобождается от бедствий долговременного изгнания и вступает в свое отечество. Он уже начинает вкушать счастие; он ласкает себя надеждою видеть свое возрождение, видеть возрождение Монархии в детях, обещанных ему Небом. Вдруг, среди надежд сих, он поражается ударом смертным почти в объятиях своей супруги. Еще не исполнен дней, он уже умирает! Не мог ли возроптать он, не мог ли вопросить Небо, за что́ карает его с такою строгостию? Ибо какое он зло нам сделал? Он жил между нами дружелюбно и в простоте совершенной; он брал участие в наших удовольствиях и облегчал скорби наши; в награду за свои благодеяния он просил только, чтобы мы дали ему жить в спокойной неизвестности, пока еще не наступило время быть Великим Королем нашим и Добрым Государем. Уже шестеро
[2] из кровных его погибло; почто гибнуть и ему? почто и его преследовать, невинного, столь далекого от Трона, двадцать семь лет спустя после смерти Лудовика XVI? Да познаем же лучше сердце одного из Бурбонов!

[2.] Имеются в виду: гильотинированные Король Людовик XVI (1793), Королева Мария-Антуанетта (1793), сестра Короля Елизавета-Филиппина-Мария-Елена Французская (1794) и Луи-Филипп-Жозеф, Герцог Орлеанский (1793); скончавшийся в заточении Сын Короля – Наследник Людовик XVII (1795); расстрелянный по приказу первого консула генерала Бонапарта Луи-Антуан-Анри, Герцог Энгиенский (1804). – С.Ф.

Сие сердце, пронзенное кинжалом, пощадило нас от малейшего ропота. Ни сожаление о жизни, ни укоризненное слово не исторглось из уст удивительного Принца. Будучи супругом, сыном, отцем, братом, терпя все муки души и тела, он убедительно просит помилования человеку, которого не называет даже и своим убийцей! Характер чрезвычайно пылкий вдруг превращается в самую кротость. Человек с сильными страстями, привязанный к жизни всеми узами сердца, – Принц, Наследник прекраснейшего в мiре Королевства, во цвете лет расстается с жизнию точно как бы какой несчастливец, которому вовсе нечего терять в здешнем свете!.. Провидение восхотело показать нам, каковы были герои Древней Фамилии Королей наших, каковы были при смерти древние рыцари наши, о которых предание изгладилось между нами…» (Ф.Р. де Шатобриан «Последние часы жизни Дюка Беррийского» // «Вестник Европы». 1820. № 10. Май. С. 141-150).
С приведенным нами Шатобриановым очерком А.С. Пушкин познакомился, будучи уже на юге, и впоследствии, мучаясь после ранения на роковой дуэли, не мог, конечно, не вспомнить об описанных в нем страданиях Герцога Беррийского, убийцу которого, по безрассудству молодости и горячности, он когда-то столь легкомысленно героизировал.



Убийство Герцога Беррийского Лувелем в 1820 году. Французская образовательная карта конца XIX – начала ХХ века.

Здание Оперы (зал Лувуа, или как она называлась в Годы Реставрации – Королевской Академии Музыки), где произошло преступление, было первым настоящим театральным зданием, с 1793 г. принадлежавшем Опере. Находилось оно как раз напротив Национальной библиотеки.
Убийство Герцога Беррийского, пишут современные французские авторы, «было воспринято современниками в духе своего времени, как зловещая трагедия.
Вечером того же дня на место преступления прибыл известный писатель-романтик Шатобриан. Позднее, в своих “Замогильных записках” он передал символический смысл ситуации: “Вы только представьте себе: опустевший зрительный зал, задранный вверх занавес, оркестровую яму без музыкантов, приглушенный свет юпитеров, декорации в дыму, разбежавшиеся актеры и танцовщицы! Монархия Людовика IX под ударом молнии, задыхающаяся под карнавальными масками”.
В последовавшие за этим дни газеты призывают страну и “все французские сердца” разделить траур с Королевской Семьей. Целые полосы занимают в них письма и скорбные декларации высокопоставленных лиц – префектов, генерал-лейтенантов из провинции, епископов. Проводятся многочисленные погребальные процессии, убийцу сравнивают с одним из его предшественников – Равальяком.
Лувеля привозят в Лувр, где стоит гроб с телом Герцога Беррийского, показывают нанесенные им раны, но на убийцу это не производит особого впечатления и раскаянья он, похоже, не испытывает. “Лувель выглядел злым, раздраженным и одиноким”, – замечает Шатобриан»:

https://bekar.livejournal.com/3427862.html
Наследник Французского Престола Шарль-Фердинанд, Герцог Беррийский был погребен в месте упокоения его Предков – в базилике Сен-Дени.
Преступление Лувеля повело к падению Деказа. «В Палате [пэров] Клозель де Куссерг потребовал предания суду Деказа как “сообщника в убийстве”. “Наиболее виновной является не та рука, которая нанесла удар”, – писал Шатобриан» («История XIX века под ред. Лависса и Рамбо». Т. 3. С. 113).
17 февраля Деказ был вынужден подать в отставку, но не ушел в политическое небытие: в 1820-1821 гг. он был послом в Лондоне; после июльской революции 1830 г. он принял сторону Луи-Филиппа.



Медаль на кончину Герцога Беррийского. Франция 1820 г.

Убийцу судили в Палате Пэров. Русский перевод подробного отчета об этом был помещен в опять-таки в журнале «Вестник Европы». К этому номеру, вышедшему 15 июля 1820 г., был приложен гравированный портрет убийцы, сопровождаемый надписью «Черты злодея Лувеля». Именно этот портрет, как полагают пушкинисты, впервые напечатанный еще до выхода двенадцатого номера журнала, использовал поэт для своей эпатажной выходки в столичном театре («Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина 1799-1826». С. 656).


Книги о процессе Лувеля, изданные во Франции в 1820 г.

Далее мы приводим эту малоизвестную публикацию полностью:
«Собрание публики было весьма многолюдное. В числе знатных особ находился также и посол персидский с секретарем своим и с господином Киффером, профессором турецкого языка во Французской коллегии. Свидетели заняли места при канцелярском столе генерал-прокурора. Ровно в 10 часов (4 июня н.ст.) пэры введены были в залу председателем своим канцлером Франции господином Дамбре. Господа Аршамбо и Бонне, должностные адвокаты обвиняемого, сидели уже при своих столиках близ места, назначенного для Лувеля. Наконец является этот человек… Называем его так из уважения к словам Августейшей Жертвы… Мы не в силах описать впечатления, какое произведено было присутствием сего человека.
Немедленно произнесены были имена присутствующих пэров. Лувеля посадили на том самом месте, которое в 1818 году занимал первый преступник, подвергнутый верховному судилищу Палаты. Он был в сюртуке темного цвета, и одет довольно опрятно; лоб у него высокий, лицо без всякого выражения, глаза впалые и тусклые.
Президент вопрошает обвиняемого об его имени и проч. Последний отвечает, что он называется Петр Лудовик Лувель, имеет тридцать семь лет, родом из Версальи, ремеслом седельник.
Президент: Адвокаты очень хорошо знают обязанности благородного своего звания, и потому излишним почитаю напоминать им, что они не могут говорить ничего противного своей совести или несовместного с достодолжным уважением перед законами, и что в речах своих они должны наблюдать благопристойность и умеренность.
После того прочитан был акт обвинительный. Представить себе нельзя ужасного равнодушия, с каким этот человек слушал чтение.



Суд над Лувелем.

Президент: Лудовик-Петр Лувель! ты выслушал обвинительный акт. Ты обвиняешься в мерзком злодеянии, которое 13-го февраля ночью повергло всю Францию в безпредельную горесть. Если бы натура иногда не производила чудовищ, то вовеки никто бы не поверил, что француз мог питать в себе столь ужасное намерение. Предлагай без страха и недоверчивости всё, что почитаешь полезным к своему оправданию. Господин генерал-прокурор объявит статьи обвинения.
Господин Беллар (генерал-прокурор): Ужаснейшее злодеяние, предоставленное суждению Палаты, столь немногосложно и обстоятельств обвинения так мало, что после прочтения выслушанного вами обвинительного акта едва ли позволено терять драгоценное время. Мне ничего прибавить не остается, кроме того только, что дюк Беллунский, считающийся в списке свидетелей, не может явиться здесь по причине жестокой своей болезни, и что господин Леду-Дежене, другой свидетель, не нужен, потому что показание его не заключает в себе никакой важности.
Непосредственно затем начался допрос обвиняемому.
Вопрос: Узнаешь ли ты нож, служивший орудием преступления? (Показывают нож обвиняемому; публика вздрогнула от ужаса.)
Ответ: Так, милостивый государь! (Oui, monsieur!)
Вопрос: Узнаешь ли еще кинжал, найденный при тебе, когда тебя схватили.
Ответ: Так, милостивый государь.
Вопрос: Кому заказывал ты сделать нож?
Ответ: Ножевщику в Рошели.



Кинжал Лувеля (длина клинка 25 см) находится ныне в Национальном архиве Франции.

Вопрос: По какой побудительной причине ты заколол Его Высочество Дюка Беррийского?
Ответ: Я лишил его жизни в намерении истребить Род Бурбонов, который, по моему мнению, пагубен для нации.
Вопрос: Не имел ли ты какой-нибудь личной ненависти?
Ответ: Совсем никакой.
Вопрос: Почему изо всех Членов Королевской Фамилии выбор прежде всего пал на Принца, не самого близкого к Трону?
Ответ: Потому что он родоначальник будущего поколения. (Движение ужаса в публике.)
Вопрос: Как давно возымел ты сие гнусное намерение?
Ответ: С 1814 года.
Вопрос: Ты объявил при допросах, что в 1814 году предпринимал путешествие в Кале, чтобы совершить злодейский свой умысел над Особою Короля, или над Принцами; стоишь ли ты в своем показании?
Ответ: Да, я был в Кале.
Вопрос: С намерением умертвить Короля?
Ответ: Нет, сударь; Король был тогда в Париже; но я надеялся в правой или левой стороне найти кого-нибудь из Фамилии Королевской, возвратившейся во Францию с войском чужестранным.
Вопрос: Ежели ты еще в 1814 году имел такой умысел, то, возвращаясь из Меца, вместо того, чтобы остаться в Париже, где мог бы найти случай к исполнению своих адских намерений, ты отправился в Фонтенебло, и потом на остров Эльбу… Что делал ты на острове Эльбе?
Ответ: Я путешествовал для работы по своему ремеслу.
Вопрос: На острове Эльбе имел ли ты сношения с Наполеоном или с кем-нибудь из принадлежащих к его дому?
Ответ: Совсем нет.
Вопрос: Открывал ли ты кому-либо свои злодейские намерения?
Ответ: Никому.
Вопрос: Не давал ли тебе кто-нибудь советов, не ободрял ли тебя кто-нибудь к поспешному исполнению?
Ответ: Нет.
Вопрос: Зачем оставил ты остров Эльбу?
Ответ: Я туда ездил единственно для работы.
Вопрос: Почему, оставивши остров Эльбу, ты не приближался к Парижу, где находилось твое семейство, и зачем жил ты в Шамбери до самого того дня, как Буонапарт прибыл во Францию?
Ответ: Я не мог быть всегда в дороге; надлежало останавливаться, чтобы выработывать себе пропитание. Пяти- или шестисот миль я не мог проехать без работы.



Лувель.

Вопрос: Из следственного дела видно, что ты возвратился в Париж с придворным штатом Буонапарта, с которым ты повстречался в Лионе; ты работал с его седельниками, и был с ними в походе, какими средствами после стодневного правления удалось тебе получить место в Королевской седельне?
Ответ: При помощи одного из моих родственников, который управлял ею.
Вопрос: Каким образом, находясь даже в службе Королевской, ты не оставил своих ужасных намерений.
Ответ: Я твердо решился.
Вопрос: Не вероломные ли советы, не пагубное ли учение, не ядовитые ли книги (Лувель кричит: нет, нет!) были поводом к злодейским твоим умыслам?
Ответ: Я никогда ни с кем не говорил об них.
Вопрос: Если б не управлял тобою политический фанатизм, привязавший тебя к Буонапарту, то как не удержало бы тебя чувство чести и религии? Неужели ты не следуешь никаким правилам веры? Какой ты религии?
Ответ: Я родился в 1785 году и в католической вере; ноя переменял ее, смотря по обстоятельствам, и был иногда неофилантропом, иногда католиком.
Вопрос: Если ты, по несчастию, не веруешь в правосудие Божеское, то всё ты должен веровать в человеческое правосудие. Неужели не знал ты, чему подвергаешь жизнь свою?
Ответ: Напротив; во мне надобно видеть француза, который сам себя обрек на жертву.
Вопрос: Для чего же ты употреблял столько усилий, чтобы укрыться?
Ответ: Я ненадолго укрылся.
Вопрос: Не обещано ли кем-нибудь помочь тебе скрыться?
Ответ: Никем.
Вопрос: Что бы ты сделал, если б удалось тебе избежать рук правосудия?
Ответ: Я сердился на всех французов, которые воевали против своего отечества.
Вопрос: Итак, ты не переменил бы своих убийственных намерений?
Ответ: Да, в рассуждении всех французов, изменивших своему отечеству.
Вопрос: Неужели зрелище последних минут Дюка Беррийского не показало тебе всей великости твоего злодеяния?
Ответ: Нет, сударь.
Вопрос: И тебя не смягчили болезненные вопли Принца, который, умирая как истинный Христианин, молился за тебя, прощал тебя, испрашивал помилования тебе, не изъявил ни малейшей жалобы, не произнес ниже одного слова ропота? Тебя ничто не тронуло?
Ответ: В этом прошу извинить меня.
Вопрос: Следственно ты не желаешь обратиться к той религии, в которой ты родился, которая озарила лучами славы кончину твоей жертвы и которая может облегчить смерть даже для величайшего злодея?
Ответ: Религия не поможет при таком преступлении, какое я сделал.
Президент: Не будет ли угодно кому-либо из господ пэров предложить свои вопросы?
Граф Сен-Роман: Обвиняемый говорит, что был в Кале. Пускай же он скажет нам, в каком именно месте находится монумент, воздвигнутый в память прибытия Его Величества на берег Франции?
Лувель объявляет.
Господин Лалли-Толандаль: Какими книгами обвиняемый преимущественно занимался в своей молодости, и после?
Лувель: Я читывал о правах человека и конституцию
Вопрос: Какую?
Ответ: 1789 года, или другие, для меня было всё равно.
Господин Лалли-Толандаль: Какие журналы читал он в сии последние годы?
Ответ: Никаких.



Еще один литографированный портрет убийцы.

Граф Дезез: Мы слышали при чтения следствия, что обвиняемого спрашивали, для чего хотел он умертвить и Дюка Ангулемского. Он отвечал, что обязан был это сделать. Спросили: почему? Он дал пространный ответ, из которого видно, что ему казалось нужным отклонить подозрение в соучастии от некоторых людей, на которых оно могло бы падать. К сожалению, допрос на этом остановился, и Лувель не объяснил, на кого именно могло бы падать подозрение.
Лувель: Если б мне посчастливилось убежать, то моя удача была бы несчастием для Франции: полиция делала бы поиски; многие люди попали бы в беду; целые тысячи взяты были бы под стражу. А как я сердился на всех тех, которые поднимали оружие против Франции и изменили своему отечеству, то мне было бы весьма прискорбно видеть себя одного чуждым подозрений. Вот я и хотел посягнуть на новое злодейство, чтоб освободить тех, которые были бы задержаны… Дело сбыточное, что после я переменил бы свои мысли, но таково было тогда мое намерение, буде я не ускользнул бы или не лишил бы себя жизни.
Вопрос: Но тебе должно бы явиться добровольно перед правительством и сказать: я тот человек, которого вы ищете.
Ответ: Я поступил бы лучше.
Виконт Дюбошаж: Каких именно людей не хотел бы ты ввести в беду?
Лувель: Всех тех, на которых могло бы пасть подозрение. Вы видели, что случилось: многие посажены по тюрьмам, и даже один офицер, сказавший некоторые слова у цветочницы; я слышал об этом в тюрьме.
Генерал-прокурор объявил, что во время следствия обвиняемому деланы были вопросы по сему предмету, но что он не показал ничего удовлетворительного.
Президент: Заклинаю тебя объявить перед Богом, перед душею и совестию твоею: знал ли кто-нибудь об ужасном твоем умысле?
Лувель: Правда, что он ужасен; но в нем никто не был соучастником.
Вопрос: В каком отношении находишь ты преступление свое ужасным?
Ответ: В таком, что ужасно идти за кем бы то ни было, чтобы заколоть его сзади. (Пропускаем вопросы предложенные от президента свидетелям, не заключающие в себе особливой важности.)» («Суд над Лувелем в Палате Перов Франции» // «Вестник Европы». 1820. № 12. Июль С. 291-302).



Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (11)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


Как раз в то время, когда поэт за эту и другие подобные непозволительные выходки был выслан на юг, находясь еще в дороге, вышел номер журнала «Вестник Европы», в котором был опубликован перевод сочинения известного писателя Ф.Р. де Шатобриана, темой которого было это трагическое событие, поразившее умы не только многих французов, но и, без преувеличения, всех честных людей. Читал ли его Пушкин? – Полагаем, что да читал. Оно, конечно, не могло не запомниться ему. Возможно, он вспоминал некоторые подробности, когда умирал после дуэли в петербургской квартире на Мойке…


Убийство Герцога Беррийского. Французская гравюра.

Что касается сочинения Шатобриана, то многие тысячи экземпляров его книги «Les Mémoires, et pieces authentiques touchant la vie et la mort de Mgr. le Duc de Berry», вышедшей в Париже, были раскуплены в самое короткое время. Приводим ныне малодоступный текст русского перевода брошюрки «Последние часы жизни Дюка Беррийского» полностью, сохраняя аромат эпохи – особенности русской допушкинской лексики («Дюк» и «Дюшесса» вместо «Герцог» и «Герцогиня»; «Филипп Пригожий» вместо «Филипп Красивый» и т.д.):
«Уже не в первый раз пролилась кровь христианская на сих позорищах, которые Церковь называет языческими, и в сии дни невоздержности, посвященные старику, носящему косу (Unetis falciferi senis diebus. Martial. Epigr.).
В воскресенье, февраля 13-го, Их Высочества Дюк и Дюшесса Беррийские поехали в Оперу, где представляемы были игры и танцы, присвоенные веселостям сей поры года. Между актами они посетили Дюка Орлеанского и его супругу, находившихся в своей ложе. Дюк Беррийский ласкал детей, забавлялся с маленьким Дюком Шартрским, и публика, свидетельница такого согласия между Принцами, несколько раз принималась изъявлять рукоплесканием чувство своего удовольствия.



Шарль-Фердинанд Герцог Беррийский. Литография.

Ея Высочество Дюшесса Беррийская, возвращаясь к себе в ложу, была ушибена [sic!] отворившеюся дверью другой ложи. Она почувствовала усталость, и решилась уехать; было одиннадцать часов без нескольких минут. Дюк Беррийский проводил ее до кареты с тем, чтобы опять возвратиться в Оперу.
Карету Дюшессы подали. Караульные солдаты не выходили к ружью: Принц с давнего уже времени от сей почести; один только часовой сделал на караул, стоя спиною к Ришельевской улице. Граф Шуазель, адъютант Его Высочества, находился в правой стороне от часового, в углу дверей входа, стоя также спиною к Ришельевской улице.
Граф Менар, обер-шталмейстер Принцессы, подал левую руку Ея Высочеству, когда она входила в карету, равным образом и графине Бетизи; Дюк подавал им правую руку. Граф Клермон-Лодев, камер-юнкер Принца, стоял за Принцем с тем, чтобы при возвращении Его Высочества следовать за ним, или же ему предшествовать.
В сие время какой-то человек, идущий со стороны Ришельевской улицы, поспешно проходит мимо часового и лакея, поднимающего ступеньки у кареты. Он толкает сего последнего, и бросается на Принца в ту самую минуту, когда Его Высочество, поворачиваясь, чтобы идти в обратный путь, говорил своей супруге: “Adieu, nous reverrons bientôt (Прости, мы опять скоро увидимся)”.




Убийца, опершись левою рукою на левое плечо Принца, другою поражает его в правый бок, несколько пониже груди. Граф Шуазель сперва было почел гнусную тварь за такого человека, который бежит прямо на другого и не думает сторониться; он отталкивает изверг, говоря ему: “Смотри, что́ ты делаешь!” Но он уже сделал.
Дюк, при нанесенном ударе склоняясь на графа Менара, ухватился рукою за бок, в котором, как ему казалось, почувствовал лишь контузию, и вдруг вскрикнул: “Я умерщвлен! Этот человек убил меня!” – Как! Ваше Высочество ранены? – восклицает граф Менар. Принц отвечает громко: “Je suis mort, je suis mort, je tiens le poignard! (Я погиб, я погиб! в руке моей кинжал!)”




При первом вопле Принца господа Клермон, Шуазель, стоявший на часах Дебье, один лакей и многие другие люди бросились вслед за убийцей, который побежал в Ришельевскую улицу. Карета Принцессы еще не двинулась с места, и Ея Высочество, слыша голос своего супруга, хочет броситься в дверцы, которые в то время отворяли. Графиня Бетизи удерживает Принцессу за платье; один из двух лакеев останавливает и хочет помочь ей выдти. Но Принцесса кричит: “Оставьте! я вам приказываю не держать меня!”, – и бросается с кареты прямо на землю, не думая об очевидной опасности.
Принц усиливался кричать ей издали: “Не сходите!” Принцесса, графиней Бетизи сопровождаемая, бежит к супругу, которого поддерживали граф Менар, граф Клермон и многие служители. Принц вытащил нож из своего бока и подал Менару, товарищу страннической жизни своей в изгнании.




У караульни находилась лавка: на ней посадили Дюка Беррийского; голову его прислонили к стене каменной; расстегнули платье на нем, чтобы открыть рану, из которой текло много крови. Тогда Принц сказал слова: “Я погиб! Священника! Ко мне, жена моя! пусть я умру в твоих объятиях!”



Убийца, уже схваченный служителем кофейного дома Помьером, стоявшим на часах егерем 4 полку Королевской гвардии Дебье и наконец подоспевшими жандармами Давидом, Лавинем и Боландом, приведен был к тем дверям, при которых совершил он свое злодейство. Солдаты окружили его; по всему казалось, что они лишат его жизни. Граф Менар кричит солдатам, чтобы его не трогали; граф Клермон приказывает вести его в караульню, и сам идет туда же. Его обыскали: нашли при нем еще один кинжал с ножнами и ножны от кинжала, оставленного в ране. Вещи сии представлены были графу Клермону, который отдал их графу Менару.


Пьер-Луи Лувель (7.10.1783–7.6.1820) – убийца Герцога Беррийского. Сын галантерейщика, изучал шорное мастерство, с 1806 г. служил в артиллерии. После Ста дней поступил на службу седельным мастером при Королевских конюшнях.

Между тем как Дюк Беррийский сидел на лавке у караульни, граф Шуазель, один лакей и один служитель Оперы побежали искать медика. Им сказано было о жившем поблизости докторе Бланшетоне, который и явился в одну минуту. Еще до него пришел хирург Дрогар. Сии врачи нашли уже Дюка Беррийского в примыкающей к ложе его комнате, куда был он перенесен с прежнего места. Находясь в этой комнате, Принц опамятовался и спросил, не чужестранец ли был виновником злодеяний. Получив ответ отрицательный, сын Франции прибавил: “Горько умирать от руки француза!”



Ея Высочество Дюшесса Беррийская обратилась к доктору Бланшетону с желанием узнать от него истину, обещаясь всё перенести мужественно. Он сказал в ответе, что у Принца не показывалась кровь изо рта, и что это служит благоприятным знаком. Бланшетон сперва было подумал, что рана находилась в нижней части брюха, где увидел он большое количество излившейся крови; но скоро потом уверился, что удар был нанесен пониже правой стороны груди. Доктор очистил рану от сгустившейся крови, и заставил господина Дрогара отворить Принцу на правой руке жилу.
Силы Его Высочества столько подкрепились, что он мог сказать обоим медикам: “Меня весьма трогают ваши старания; но они безполезны: я погиб”. Господин Бланшетон пытался уверить Принца, что рана его не глубока. “Я не обманываюсь, – отвечал Принц, – уверяю вас, что кинжал вошел по самый черен” Ея Высочество сорвала с себя пояс, чтоб употребить его при перевязке. Она одна сохранила присутствие духа в сию ужасную минуту, и показала характер свой, превышающий всё обыкновенное. Принц, у которого глаза уже омрачились, повторял несколько раз: “Здесь ли ты, любезная супруга?” – “Здесь! – отвечала Принцесса, отирая слезы, – я здесь, и никогда тебя не покину”
.


Мария Каролина Герцогиня Беррийская (1798–1870) – дочь Короля Обеих Сицилий Франциска I, с 1816 г. супруга Шарля-Фердинанда Герцога Беррийского. Портрет Жана-Батиста Паулина Герена. 1820-е гг.

Господин Бужон, главный хирург Его Высочества, Королевского Брата, уведомленный о случившемся несчастии, прибегает к Дюку Беррийскому; доктор Лакруа является в то же время. Принц узнал Бужона, который некогда сопутствовал Его Высочеству до Гента, в чаянии оказать ему свои услуги на поле сражения совсем другого рода. “Любезный мой Бужон! – сказал Принц, – я ранен смертельно”. В ожидании кровососных банок, сей усердный служитель несколько раз принимался высасывать кровь из раны своего доброго господина. “Что ты делаешь, друг мой, – сказал Царственный страдалец, – может быть рана заражена ядом!”
Дюк Беррийский часто требовал священника. Граф Клермон съездил в Тюильерийский замок и привез оттуда епископа Шартрского, поверенного такой совести, которой ничего уже не оставалось таить от здешнего мiра. Прелат, обыкший взирать с удивлением на отца, пришел учиться от сына. Принц сидел в креслах, поддерживаемый своими служителями, окруженный хирургами; он был в полном уме и в памяти. Его Высочество простирает руку к почтенному епископу, просит пособий религии, изъявляет живейшие чувства веры, раскаяния и упования. Епископ Шартрский убеждает Дюка положиться во всем на Бога; требует от него общего покаяния с тем, чтоб дать ему отпущение, утишить безпокойство совести, а потом ждать минуты, благоприятной для подробной исповеди.



Эдуард Сибо. Смерть Герцога Беррийского.

Граф Менар, всё еще утешаясь надеждою, что рана была не смертельна, отправился к Дюку Ангулемскому. Принц сей лежал уже в постели; он оделся наскоро и поскакал к месту скорби. Невозможно изобразить свидания двух братьев. Дюк Ангулемский бросился на рану Его Высочества, целовал ее, омывал своими слезами; вздохи, рыдание захватывали дух в нем: несчастный брат его также не мог промолвить ни слова.
Всё сие происходило в комнате ложи. Признано за нужное перенести Принца в другую ближнюю комнату, где сперва положили его на стульях, а потом на кровати с ремнями.
Дюк Ангулемский, боясь новой опасности, не дозволил своей супруге ехать с собою в дом Оперы; но Ея Высочество, несмотря ни на что, за ним тотчас последовала. Что́ для нее опасность? Есть ли горести, которым бы она не была причастна? Есть ли несчастие, которое бы ее остановило? Ея Высочество привыкла смотреть прямо в лицо революции, и это уже не в первый раз Дщери Лудовика XVI и Марии-Антуанетты довелось иметь попечение об умирающем Брате.
Вскоре явился и Брат Королевский. Надобно знать доброту, нежность, сердце родительское сего Принца, дабы иметь понятие о том, что́ ему вытерпеть надлежало. [Гибель младшего сына, одного из немногих по-настоящему близких ему людей, стала для него большой трагедией. – С.Ф.]
Его Высочество непременно хотел ехать один; но он не знал, что один из лучших слуг его, дюк Малье, нашел средство ему сопутствовать; сей дюк облагородствовал собою место совсем неблагородное. Дюк Беррийский изъявил желание благословить дочь свою; виконтесса Гонше поднесла к нему Принцессу. [Речь идет о единственной дочери Герцога от его брака с Марией-Каролиной – Луизе Марии Терезии Бурбон, «mademoiselle de France», родившейся в 1819 г. С 1845 г. она была замужем за герцогом Карлом III Пармским. Скончалась 1 февраля 1864 г. – С.Ф.] Тогда Принц, положив на нее свою слабеющую руку, произнес: “Бедное дитя! дай Бог, чтобы ты была менее несчастна из всех в Нашей Фамилии!” Дюк Орлеанский, супруга и дщерь его, бывшие в театре, не оставляли Принца; отец Дюка Энгиенского приехал.




Пытались отворить жилы на ногах почти без успеха; но повторяемое употребление кровососных банок несколько помогло Принцу. Пульс сделался живее, лицо освежилось, кровь потекла из отворенных жил: и сия текущая кровь представляла тогда утешительное зрелище!
Дюк Малье и граф Доденард отправились искать господина Дюпюйтреня. Славный хирург сей явился в час после полуночи. Принц лежал тогда на правом боку; его бледность, его черты изменившиеся, его короткое дыхание, вырывающиеся из груди его стоны, холодный пот на челе его, безпорядочные движения, неустройство постели покрытой кровию и нечистотою, ужасная рана – всё сие потрясло душу в таком даже человеке, который привык быть свидетелем человеческих бедствий. Принц, не знавший Дюпюйтреня, благосклонно протянул к нему руку и сказал, что чувствует боль нестерпимую. Господин Дюпюйтрень осматривает рану; потом уклоняется в сторону для совещания с другими врачами. Здесь находились Бланшетон, Дрогар, Бужон, Лакруа, Терсень, Казенев, Дюбо, Барон, Ру и Фурнье, молодой хирург, особенно отличившийся своим усердием. Положено расширить рану; и это признано единственным средством дать исход крови, разлившейся в грудной полости.
Господин Дюпюйтрень, приближась к Принцу, спросил его, как он себя чувствует, но не мог получить ответа. Он предложил Ея Высочеству Дюшессе Беррийской сделать ему несколько вопросов. Принцесса наклоняется к постели и говорит своему супругу: “Я прошу тебя, друг мой, укажи мне на место, где болит у тебя”. Страдалец ободрился при сем любезном голосе; он взял руку супруги и положил на грудь свою. “Тут болит у тебя?” – спросила Ея Высочество. – “Да, – отвечал Принц, – я насилу дышу”.
Брат Королевский желал удалить невестку свою на время операции. “Батюшка, – сказала она, – не принуждайте меня сделаться ослушною перед вами, – и, обратившись к врачам, продолжала: – Господа! исполняйте свою должность”. Во все время операции она стояла на коленях, держа Принца левою рукою. Лишь только вложили инструмент в рану, Его Высочество воскликнул: “Оставьте меня, ибо я должен умереть!” – “Друг мой, – сказала ему плачущая супруга, – из любви ко мне потерпи!” – Одно слово сей юной, удивительной Принцессы утишило боль в ее супруге; а когда епископ Шартрский говорил о вере, тогда всё существо несчастного Принца превращалось в упование на Бога и в покорность Его святейшей воле.
После операции Дюк Беррийский повел рукою по волосам Принцессы и сказал ей: “Бедная жена моя, о, как ты несчастна!” При операции оказалась вся глубина раны. Нож, которым нанесен удар Принцу, был длиною в семь дюймов; полоса его была тонка, узка, с двумя остреями как нож Равальяка [Убийца Короля Генриха IV. – С.Ф.], и с обеих сторон чрезвычайно острая.
Следствием расширения раны было минутное спокойствие. Все умирающие, незадолго перед концом своим, обыкновенно ощущают некоторое облегчение, которое дает им время в последний раз взглянуть на жизнь свою: так путешественник останавливается на одну минуту, чтобы с высоты взглянуть на места знакомые, потом спускается под гору, навсегда закрывающую виденные им предметы.
Принц держал Дюпюйтреня за руку и просил его уведомить о всяком переменном движении пульса. Бодрый военачальник поставил опытного стража, чтобы не быть внезапно настигнутым смертию и чтобы мужественно стать противу сего грозного неприятеля. О смерть! где твоя победа?




В сие краткое время спокойствия Его Высочество следующие слова произнес к Принцессе, своей супруге: “Друг мой! не изнемоги под бременем скорби; сбереги себя для младенца, которого носишь в утробе”. Немногие слова сии произвели чудесное впечатление в собрании: в присутствии скорби каждый ощущает в себе невольное движение радости; в каждом увеличивается соболезнование о Принце, который оставляет отечеству последнюю надежду, как последнее благодеяние. Сей Принц отходит от нас; он, кажется, уносит с собою всю Монархию, и в ту же минуту обещает нам даровать другую. О Боже! неужели святой воле Твоей угодно из самой гибели нашей извести нам спасение? во гневе ли Своем, или в милосердии определил Ты смерть лютую Сыну Франции? Последнее ли в ней восстановление законного Престола или падение Кловисова государства? Избегает ли ею будущей судьбы Принц наш, или идет умолять о милосердии к нам Того, Который иногда допускает смягчаться праведному своему гневу?
Везде, куда только Принц ни обращал угасающие взоры, везде оставлял он следы доброты своей или признательности: между тем как Бланшетон сжимал ему голову для утоления нестерпимой боли, Принц заметил стоящих у ног постели в некотором отделении своих служителей, проливающих слезы. “Батюшка, – сказал он своему родителю, – поручаю милостям вашим этих честных людей и весь дом мой”.
Началась продолжительная рвота. Принц несколько раз повторял, что кинжал был с ядом. За несколько времени прежде он изъявлял желание видеть своего убийцу. “Что я сделал этому человеку? – говорил он. – Может быть, этого человека оскорбил я без всякого намерения”. – “Нет, сын мой! – сказал Брат Королевский, – нет, ты никогда не видел и не оскорблял этого человека; он совсем не имеет личной к тебе ненависти”. – “Итак, он безумный!” – был ответ Принца. О достойное чадо Евангелия! ты на самом деле исполняешь последний завет Святого Короля Франции к Его Сыну: если Бог пошлет к Тебе несчастие, прими его с благоговейною покорностью.
Дюк часто осведомлялся о прибытии Монарха. “Я не успею, – говорил он, – испросить помилование тому человеку”. Потом прибавил, обращаясь к родителю своему и к брату: “Обещайте мне, батюшка, и вы, братец, просить Короля, чтобы даровал жизнь этому человеку”.
Было уже говорено, что Дюк Беррийский, живучи в Англии свободным, имел одну из тех связей, которые запрещаются религиею, но которые извиняются слабостию естества человеческого
[1].

[1.] С 1801 г. Герцог Беррийский жил попеременно в Лондоне и в Шотландии, вступив в морганатический брак с молодой англичанкой. От этого брака, не признанного Королем Людовиком XVIII, он имел двух дочерей, впоследствии вышедших замуж за маркиза де Шаретт и принца де Фосиньи. «Его Высочество Герцог Беррийский, – замечал в письме от 3 июля 1811 г. граф де Местр, – шутит шутки со временем, а ведь оно сего не любит» (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма». СПб. 1995. С. 172). – С.Ф.
О нем то же можно сказать, что говорит один историк об Генрихе IV: “Он бывал часто слабым; но всегда был благочестивым, и никто не заметил, чтобы страсти ослабили в нем религию”. Его Высочество, тщетно искавши в совести своей важных преступлений,, и, находя в ней одни лишь слабости, захотел, так изъяснюсь, собрать их около смертного одра своего, дабы показать свету всю великость своего раскаяния и всю строгость покаяния. Он столько знал добродетели своей супруги, что не усумнился открыться ей в своих погрешностях и объявить о желании своем проститься с двумя невинными созданиями, дочерями долговременного своего изгнания. “Пуская привезут их! – воскликнула Принцесса, – они также и мои дети!” Через три четверти часа являются две маленькие чужестранки; рыдая, падают они на колена при одре господина своего; руки их сложены, лица омыты слезами. Принц сказал к ним несколько нежных слов на английском языке; говорил им о близком конце своей жизни, приказывал любить Бога, быть добрыми и помнить о несчастном своем родителе. Он благословил их, велел им встать, поцеловал их и сказал, обратясь к Ея Высочеству, своей супруге: “Будешь ли ты столь великодушна, возьмешь ли на себя попечение о сих бедных сиротках?” Принцесса простерла объятия свои к обеим девочкам, прижала их к сердцу и приказав подать дочь свою, сказала им: “Поцелуйте сестру вашу!” – “Бедная Луиза! – воскликнул Дюк Беррийский к маленькой Принцессе, – ты не увидишь более своего родителя!” – Присутствующие предались разным чувствам: то болезновали о Принце, то удивлялись Принцессе. Виконтесса Гонто, ни о чем не предуведомленная, была в изумлении. Дюшесса Ангулемская, заметив это, сказала виконтессе: “Ей всё известно; в ней характер необыкновенный!”



Между тем Принца положили на полу на матраце, и поправляли его постелю. В это время Его Высочество сперва частно исповедовался перед епископом Шартрским, потом исповедал вслух перед всеми грехи свои, и присутствующим казалось, что видят Святого Лудовика, умирающего на одре покаяния. Он просил у бога отпущения грехам своим и тем соблазнам, которые случалось ему подавать в своей жизни. “Боже мой! – прибавил умирающий, – прости меня, прости и того, кто лишил меня жизни!”
Принц попросил благословения у своего родителя. Тогда кроткий отец отпустил и простил проступки и опрометчивости сына, и с удивительным благоговением сердца дал ему свое благословение, и между святыми лобызаниями своими приветствовал и поручал Богу. [Слова историка Рено из жизни Филиппа Пригожего.] Сии Принцы находили все примеры в своей Фамилии.
Умирающего положили на постелю по-прежнему, и Дюк Ангулемский занял при нем свое место, став на колени. “О Брат мой! – сказал Маккавей христианский, – о ты, земный ангел! Думаешь ли, что Бог простил меня?” – “Тебя простил? – отвечал Дюк Ангулемский: Он сделал тебя мучеником!” – Луч радости блеснул на лице умирающего Принца; он не сомневался, что намерения Промысла должны быть известны благочестивому Брату, и успокоился.
Тогда священник церкви Св. Рока, за которым ездил граф Клермон, явился со Святым Елеем: во всяком месте скорби всегда встретите христианского священника. Дюк Беррийский просил Святых Таин; но епископ Шартрский с живейшим соболезнованием объявил, что продолжающаяся рвота препятствует ему удостоиться Причащения.
Принц предал себя в волю Божию, сотворил крестное знамение и ожидал помазания Елеем. Он читал молитву исповеди, и как преступник, ударял рукою в кающуюся грудь свою, в ту грудь, которая отверзта была ножем злодейским как бы для того, чтобы дать средство невинным тайнам из нее выдти, в ту грудь, из которой вместе с кровию Святаго Лудовика истекли одни лишь добродетели.
Принц видел приближение своей кончины; он чувствовал муку ужасную и каждую минуту лишался памяти; часто повторял он тихим голосом: “Как я страдаю! как долга ночь эта! едет ли Король?” Часто звал своего родителя, и рыдающий отец откликался: “Я здесь, друг мой!” Страдальцу объявляют о пришедших маршалах. “Я надеялся, – отвечал он, – между ними проливать кровь свою за Францию”.
Мучимый пламенною жаждою, Принц пил весьма неохотно, и то единственно чтобы дожить до прибытия Королевского. Его Высочеству сказали о господине Нантулье. “Сюда, мой добрый Нантулье! – воскликнул Принц с усилием, – дай мне еще раз обнять себя!” И старый друг упал на руку Принца; с тяжким прискорбием почувствовал он в сию минуту всю невозможность человека жизнию своею искупить жизнь другого.




Явились и товарищи господина Нантулье; граф Шабо, маркиз Куаньи, граф Бриссак, виконт Монтележье, граф Бофремон. Они теснились около умирающего Принца, как некогда окружали бы его на поле чести. Скорбь их разделяли и другие верные слуги Королевского Дома. Маркиз Латур-Мобург во все время стоял при постели у ног Его Высочества; воин сей, одну часть своего тела оставивший на полях брани, был как бы свидетелем, от лица всей армии присланным находиться при последней борьбе Героя.
О ночь ужаса и сладости сердца! ночь добродетелей и злодеяний! Когда сын Франции, пораженный смертным ударом, был несен в комнату ложи, зрелище всё еще продолжалось. С одной стороны раздавались голоса музыки, с другой слышны были стоны умирающего Принца; одна только занавесь разделяла мiрские веселости от разрушения целого государства. Служитель веры, со Святым Елеем в руках, проходил через толпу людей, закрытых масками! Воин Христов, вооруженный Богом, проникает в место, запрещенное для него Церковию, и с Распятием в руке идет освободить узника из вражеской темницы!» (Ф.Р. де Шатобриан «Последние часы жизни Дюка Беррийского» // «Вестник Европы». 1820. № 10. Май. С. 122-141).



Продолжение следует.