?

Log in

No account? Create an account



Взгляд англичанина на Русскую катастрофу


«Когда великий миг приходит и стучится в дверь, его первый стук бывает не громче твоего сердца – и только избранное ухо успевает его различить».
Александр СОЛЖЕНИЦЫН.
«Август Четырнадцатого».



Статьи, опубликованные Вильтоном осенью 1917 г. в «Таймсе», легли в основу появившейся в следующем году его книги «Русская Агония». Вышла она 1 марта – в годовщину переворота.



Авторское предисловие «Моим читателям» было датировано 13 января 1918 г.:



Сначала увидели свет первое и второе английские издания, вышедшие в Лондоне в издательстве Эдварда Арнольда в 1918 году:


Титульные листы первых двух изданий книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony». Edward Arnold. London. 1918. Первое издание считается ныне крайне редким.

Одновременно книга вышла и в Америке: сначала в 1918 г. в совместном издании (лондонском Эдварда Арнольда и нью-йоркском Лонгмана, Грина и Ко), а затем – в другом нью-йоркском издательстве (Эдварда Пейсона Даттона и Ко) в 1918-1919 гг. двумя тиражами.


Титульные листы книги: Robert Wilton «Russia`s Аgony». New York. Longmans, Green & Сo. London. Edward Arnold. London. 1918.
Издания 1918 и 1919 гг. New York. E.P. Dutton & Сompany.


Книга открывалась посвящением на русском и английском языках: «Посвящается славному казачеству и всем союзным воинствам, положившим живот свой за свободу и родину».




Кубанский казак. Рисунок М. Кравченко из книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony».

Далее приводились на английском языке слова из Евангелия от Иоанна (15, 13): «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».



В качестве эпиграфа было предпослано известное стихотворений Ф.И. Тютчева, измененное Вильтоном, а потому, видимо, и приведенное им без обозначения автора («из изречений русского мудреца»):
Одним умом Россию не понять,
Простым аршином не измерить,
Россию можем лишь любить,
В Россию можно только верить.




Далее мы даем ряд фотографий, сопровождающих эту более чем 350-страничную книгу, снабженную подробным указателем, картами и планами.
Некоторые из снимков принадлежат самому Роберту Вильтону, однако большинство было предоставлено газетой «The Times» и взято из другой – «The Daily Mirror», которым автор и выражал за это свою благодарность в предисловии.
Состав иллюстраций в лондонском и нью-йоркском изданиях частично различался. Мы приводим и те и другие, за исключением тех, которые мы уже воспроизводили в прошлых наших по́стах.





































Когда «Русская Агония» появилась в продаже в лондонских книжных магазинах, Царь и Его Семья были еще живы, находились в Тобольске.
Ее автор, живший в то время в Англии, не знавший еще, что ему самому предстоит в самое ближайшее время, предчувствовал всё же будущее.
Свидетельство тому вот эти последние, вещие, можно сказать, слова из той его предпоследней книги:
«БОЛЬШЕВИЗМ – ВРАГ, С КОТОРЫМ ПРИХОДИТСЯ ИМЕТЬ ДЕЛО НЕ ТОЛЬКО В РОССИИ».




Это вполне соответствовало свидетельству, оставленному о нем близким другом – Николаем Николаевичем Чебышевым (1865–1937), русским судебным деятелем, журналистом, участником Белого движения:
«Смысл большевизма, нелепость попустительства Европы, ее иллюзии найти компромисс с советами расценивались Уильтоном так, как будто он был офицером Белой армии» («Новое Время». Белград.1925. 27 января).



Продолжение следует.



Между Февралем и Октябрем (окончание)


Ни красоты в том фарсе не найдешь,
Ни правды – только выдумка да ложь.
Там что-то нагорожено без меры,
И всё темно, и ничему нет веры.

Джордж КРАББ.


Комментарий Роберта Вильтона к одной из его первых послепереворотных телеграмм свидетельствует о том, что, осознавая в событиях конец Самодержавия, опасности установления «коммуны» он пока еще не видел, надеясь, что Россия «продолжит войну с безпрецедентной силой».
Редакция газеты, поддержав это мнение, выказала всё же опасения в том, что демократическая республика в России «в современных условиях неизбежно приведёт к распаду […], всеобщему кровопролитию и, в итоге, к реакции» (Phillip Knightley «The First Casualy». N.Y. 1975. Р. 142).
Вскоре, однако, под влиянием происходящего корреспонденту пришлось поменять свои первые радужные впечатления на гораздо более реалистические.
В опубликованной 29 марта телеграмме (написанной им 27 марта), передавая впечатления от деятельности Совета рабочих и солдатских депутатов, ведшего пропаганду за выход России из войны, он обращал внимание на «несомненное и хорошо узнаваемое присутствии агентов-провокаторов в рядах революционеров», подчеркивая при этом сильные прогерманские тенденции в русском социал-демократическом движении, но не сбрасывая со счетов и широко распространенное презрение, с каким еще в то время воспринимали всё это в армии («The History of “The Times”». Vol. IV. Part 1. N.Y. 1952. Р. 247).




Снимок из книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony».

Такое развитие событий не могло не волновать и лондонских коллег Вильтона. «Политика “The Times”, – пишут авторы истории этой газеты (с. 241), – по отношению к русской революции 1917 г. зависела от факта войны». Однако в своих рассуждениях журналист шел гораздо дальше, часто пересекая запретные линии.
Наблюдая за процессами вблизи, Вильтон сразу обратил внимание на то, что одним из первостепенных результатов февральской революции стала полная свобода пропаганды, полученная большевицкой партией, которая широко использовала ее прежде всего для антивоенной агитации. В связи с этим Вильтон выдвигал претензии к Временному комитету Государственной думы.
О том, какие эта критика принимала формы, глухо упоминают авторы весьма политкорректной «Истории “Таймса”». Одно из сообщений корреспондента, пишут они, помеченное «28 марта, Рига», было с большим неудовольствием воспринято с «сионистских кругах», да так, что даже в Foreign Office стали поговаривать об «антисемитизме» журналиста. К этому присовокупили еще одно страшное прегрешение журналиста: «показ в слишком благоприятном свете старого режима».
Примечательно, что среди англичан в Петрограде Вильтон был не одинок: его взгляды разделяли некоторые его коллеги журналисты, и даже сам Бьюкенен. По словам современного американского историка еврейского происхождения Вальтера Зеева Лакера (1921–2018), «было хорошо известно, что посол Великобритании в России и некоторые ведущие британские журналисты, аккредитованные в Петрограде, вовсе не были дружественно настроены к русским евреям» (В. Лакер «История сионизма» М. 2000. С. 272).



«Евреи» – седьмая глава книги Р. Вильтона «Russia`s Аgony», вышедшей в Лондоне в 1918 г.

Глава Департамента пропаганды Foreign Office Джон Бьюкен в самом начале мая послал редактору газеты меморандум с критикой взглядов Вильтона, ссылаясь в нем на резкую реакцию петроградской газеты «Дело Народа»: «поскольку это орган Керенского, его критика имеет большое значение». (Пикантно, что по отношению к некоторым произведениям самого Бьюкена, шотландского писателя, до сих пор выдвигают обвинения в антисемитизме.)
Препровождая меморандум владельцу газеты лорду Нортклиффу, заведующий международным отделом Уикхэм Стид замечал (4.5.1917): «Вильтон был очень хорош в самые первые дни революции и его телеграммы оказали революционному движению большую услугу. И остальные его телеграммы были совершенно верны, хотя они возможно были менее сдержанно сформулированы, чем он мог бы сделать; но если бы мы поддавались любому окрику, позиция любого будущего корреспондента “Таймса” в Петрограде была бы жалкой» («The History of “The Times”». Р. 248).



Джон Бьюкен (1875–1940) – в начале 1900-х личный секретарь Альфреда Милнера, британского колониального администратора в Южной Африке. Сторонник тори, выступал против либеральных реформ 1905-1915 гг. и «классовой ненависти», воспитанной, как он считал, такими либералами, как Ллойд Джордж. Во время Великой войны был сначала корреспондентом «Таймса» во Франции, в 1916 г. стал офицером разведывательного корпуса Британской армии, возглавлял Департамент пропаганды Foreign Office. В 1935 г. назначен генерал-губернатором Канады, скончавшись на этом посту.

Тем временем Роберт Вильтон продолжал гнуть свою линию, о чем свидетельствовала его заметка, датированная 8 апреля и напечатанная в «Таймсе» три дня спустя:
«Совет рабочих депутатов в их официальном органе опубликовал серию постановлений, которые не оставляет сомнений в их желании разойтись с Временным Правительством, вызвать поражение Русской Армии и заключить безчестный мир. Они объявили о создании “комитета иностранных отношений”, который откроет прямые переговоры с врагом. Для этой цели депутация направляется в Стокгольм, а между Россией и Швецией будет организована специальная курьерская служба. Кроме того, они требуют, чтобы их представители имели право голоса в оперативном руководстве на фронте» («The History of “The Times”». Р. 248).
Эта телеграмма немедленно сделала газету и ее корреспондента непопулярными в радикальной прессе союзников и в самой России.
Впоследствии в письме к Стиду, отправленном 18 марта 1919 г. из Сибири, Вильтон обвинит редактора международного отдела в том, что тот «замял» многое из посланного им в газету (Там же. С. 249).
С середины марта и вплоть до половины апреля Вильтон разрывался между Петроградом и Северным фронтом, в результате чего заболел, пролежав около месяца в госпитале. В период отсутствия его заменял корреспондент газеты «The Daily Mail» (принадлежавшей ее основателю и владельцу «The Times» лорду Нортклиффу) Л.Б. Голден, подписывавший свои заметки «наш корреспондент» (Там же. С. 247).



Ленин с группой русских политэмигрантов в Стокгольме в день проезда из Швейцарии в Россию. 31 марта / 13 апреля 1917 г. Фотография В. Мальмстрёма.

В апреле состоялась исторический проезд через Германию в Россию Ленина. В прессе появилось несколько публикаций, авторы которых выражали обезпокоенность этим событием. Вильтон в это время находился в поездке по Северному фронту и потому «Таймсу» пришлось давать новость о прибытии Ленина (приехавшему в Петроград 3/16 апреля) только 7/20 апреля, опираясь на телеграммы агентства Reuters. Десять дней спустя, снова основываясь на информации этого новостного агентства, газета рассказывала о демонстрациях петроградских рабочих с плакатами, требовавшими «вернуть Ленина Вильгельму» (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 144).
Поправившись, Вильтон вновь отправляется на фронт, на этот раз на Юго-Западный. Он был вне Петрограда, когда там, при подстрекательстве большевиков, 3/16 – 5/18 июля происходили антиправительственные выступления.
На фронте Вильтон был поражен разлагающим влиянием солдатских комитетов, подрывавших боевой дух армии.




Фотография, сделанная Р. Вильтоном в Галиции 23 июля 1917 г., из его книги «Russia`s Аgony».

В такой обстановке вполне объяснимой была горячая поддержка английским журналистом выступления генерала Л.Г. Корнилова, проходившего с 25 августа / 7 сентября по 30 августа / 12 сентября. Вильтон называл генерала «сильным человеком».
Бьюкенен также симпатизировал генералу. Зная о заговоре, он не поставил об этом в известность Временное правительство (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 145). А после того, как выступление стало свершившимся фактом, пытался добиться примирения между Керенским и Корниловым, но безуспешно.
Вообще антибольшевицкая линия посла была неизменной и последовательной. С конца апреля были зафиксированы его контакты с лидерами меньшевиков и эсеров, при помощи которых он рассчитывал сначала нейтрализовать влияние Ленина. Приветствовал Бьюкенен и репрессивные действия Временного правительства после известных июльских событий. Во время встречи с Керенским 29 июля / 11 августа сэр Джордж настаивал на введении в Петрограде военного положения и других строгих мер, угрожая в противном случае прекращением английских военных поставок. Вновь встретившись с Керенским буквально накануне октябрьского переворота (23 октября / 6 ноября), Бьюкенен требовал немедленного ареста Троцкого.



Фотография генерала Л.Г. Корнилова из книги Р. Вильтона «Russia`s Аgony».

В то время как «Таймс» выразила сожаление о провале Корниловского выступления, Петроградское Общество Журналистов обратилось к Союзу Английских Журналистов с открытым письмом, в котором жаловалось на предвзятость вильтоновских отчётов.
Одновременно «Таймс» подверглась из-за ее отношения к событиям в России нападкам со стороны «Манчестер Гардиан». В последней утверждалось, что, хотя «Таймс» и может восприниматься за границей, как полуофициальный орган Foreign Office, она все же не имеет права критиковать те британские газеты, которые не желают свержения нового правительства России (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 145-146).
Газету «Manchester Guardian» редактировал ее владелец Чарльз Прествич Скотт (1846–1932), член Парламента и либерал. Именно он убедил Моргана Филипса Прайса (1885–1973), будущего парламентария и лейбориста, а тогда еще либерала и противника войны, стать военным корреспондентом газеты в России.
«Оказалось, – вспоминал Прайс, – что Скотт думал так же, как и я. […] Он хотел, чтобы кто-то поехал в Россию […] и держал его в курсе того, что там происходит. Возможно, он не сможет опубликовать все, что будет отправлено по причинам, связанным с войной, но, по крайней мере, он желал быть проинформированным».



Морган Филипс Прайс во время его пребывания в России.

Будучи свидетелем февральского переворота, корреспондент «Манчестер Гардиан» писал:
«Очень интересное время. Я знал, что поздно или рано оно наступит, но не знал, что это случится так быстро. Всю страну охватило радостное безумие, люди машут красными флагами и поют “Марсельезу”. Это превосходит мои самые безумные мечты, я с трудом верю, что все происходит на самом деле. После двух с половиной лет нравственных страданий и темноты я наконец увидел свет. Да здравствует Русская Революция, показавшая мiру путь к свободе. Пусть Германия и Англия пойдут по ее пятам.
Со своей позиции человека, живущего на грани между Востоком и Западом, я могу смотреть безстрастно на крушение европейской цивилизации и лишь поражаться тому, с какой невероятно быстрой скоростью она разваливается. В конце концов, Рим и его цивилизация приходили в упадок большую часть из их 500 лет, и даже Османской империи в Европе потребовалось четыре столетия, чтобы потерять свое значение. Но сейчас менее чем за три года была сорвана крышка с гроба Европы, и что мы видим внутри – !»
Прайс знакомится с деятелями новой России, но лишь Ленин, да еще, пожалуй, Троцкий вызывают его восторг: «Ленин поразил меня как человека […] Нет сомнений в том, что Ленин был движущей силой большевицкой партии [...] Он был мозгом и планировщиком…»



Судя по всему, Вильтон никогда лично не встречался ни с Лениным, ни с Троцким. Вот как они выглядят на фотографии, помещенной в его книге «Russia`s Аgony».

Не одобряя закрытия большевиками Учредительного собрания и запрещения ими политических партий, Прайс, тем не менее, симпатизировал им: «Я был так предан русской революции, которую я защищал от интервенции западных союзников….»
Эти взгляды Прайса входили в явное противоречие с корреспонденциями Роберта Вильтона, которые, видя в них опасность для мiровой революции, он всячески старался дезавуировать. Вот, например, что он писал в июле 1917-го:
«Я был потрясен отвратительным поведением прессы Нортклиффа в Англии, особенно ее корреспондента Вильтона в Петрограде, которого, кстати, я знаю довольно хорошо, за распространение провокационных сообщений о Совете рабочих и солдатских депутатов и попытку дискредитировать их в Западной Европе. Я лишь надеюсь, что российский народ выдворит корреспондента “Таймс” из Петрограда».
Прайс был далеко не единственным английским журналистом в России такого направления. Еще одним был Артур Рэнсом – приехавший в ноябре 1915 г. в Россию корреспондент радикальной газеты «The Daily News», выходившей под редакцией Альфреда Джорджа Гардинера.
Ни Прайс, ни Рэнсом не происходили из низов (первый после смерти отца в 1896 г. унаследовал внушительное имение площадью около двух тысяч акров, второй был сыном профессора истории в Лидсе). Оба учились в престижных учебных заведениях: Рэнсом в известной частной школе Регби, Прайс получил образование в Харроу, Тринити-Колледже и Кембридже.
Об Артуре Рэнсоме нам уже приходилось писать (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/241437.html); прибавим и еще несколько важных, учитывая нашу тему, подробностей.
Большевизм, по мнению Рэнсома, был моральным движением, боровшимся за освобождение человечества, что, как он считал, заслуживало всяческой поддержки
О Ленине отзывался, как об «одном из величайших людей нашего времени». О Дзержинском писал: «…Странный аскет […] Его личная прямота происходит от его необычайной храбрости…»




Со второй своей супругой Евгенией Петровной Шелепиной (на первой, англичанке, он женился в 1909 г.) Рэнсом познакомился в 1917 г. во время своего интервью с Троцким, у которого та работала личной секретаршей.
«Думаю, что Евгения, – рассказывает английский биограф журналиста Роланд Чемберс, – неизбежно должна была пересказывать в ЧК все, что говорил Рэнсом. Уверен, что ЧК в свою очередь советовала, что она должна говорить Рэнсому. Мне кажется, что даже не Евгения, а Карл Радек, который был ближайшим другом Рэнсома, занимался его обработкой. Радек тогда был главой большевицкого агитпропа. Это он рекомендовал Евгению и ее сестру Ираиду на работу в большевицкое правительство».
В 1919 году Рэнсом покидает Россию вместе c Шелепиной.
«Он очень удивляется, – продолжает, имея в виду Рэнсома, Чемберс, – что большевики позволили ей уехать. Занимаясь этим, я выяснил, что Евгения вывезла тогда драгоценностей на несколько миллионов рублей. Эти ценности предназначались для финансирования ячеек Коминтерна за границей и были ей переданы большевиками. Поначалу она предполагала вывезти их в Англию, однако довезла их только до Эстонии, которая в то время была центром, где большевики сбывали конфискованные в России ценности для финансирования Гражданской войны и откуда переправляли свои пропагандистские материалы на Запад. Возможно, что эта контрабанда была той ценой, которую Евгения заплатила за свою свободу».
Свои отношения Рэнсому и Шелепиной удалось оформить лишь в 1924 г., когда первая жена согласилась дать, наконец, ему развод.



Артур Рэнсом (1884–1967) и Евгения Шелепина (1894–1975).

Не менее любопытны ответы, которые дал биограф Рэнсома на весьма запутанные вопросы.
Один из них: каким образом симпатизировавший большевизму английский журналист был завербован британской МИ-6?
«Его завербовали, – утверждает Роланд Чемберс, – в Стокгольме в начале сентября 18-го года – вскоре после покушения на Ленина и начала красного террора. Мне не известно, когда он перестал работать на МИ-6. Когда он приехал в Англию в марте 19-го года, то есть, через несколько месяцев после того, как был завербован, то был арестован Скотланд-Ярдом и его допрашивал глава особого отдела Скотланд-Ярда Бэзил Томсон. Так что не подлежит сомнению, что Рэнсом был завербован для шпионажа в пользу Британии, и что многие в британской разведке были уверены, что он работает на большевиков».
На вопрос, был ли Артур Рэнсом двойным агентом, Чемберс отвечает: «Рэнсом за деньги работал на англичан, а друзей-чекистов, скорее всего, консультировал безплатно… На самом деле мы знаем об этом очень мало. В архиве Коминтерна в Москве, где я работал, я не обнаружил никаких упоминаний о Рэнсоме. Возможно, эта информация содержится в архиве ФСБ, но она наверняка засекречена. Все разговоры о том, что Рэнсом был двойным агентом, восходят к утверждению бывшего резидента КГБ в Британии Олега Гордиевского и бежавшего на Запад архивиста КГБ Василия Митрохина. Митрохин переправил на Запад большое количество документов, которые опубликовал в двух книгах, написанных совместно с профессором Кристофером Эндрю из Кембриджского университета. В одной из книг Митрохин утверждает, что Рэнсом был для Ленина первым источником информации о политике британского министерства иностранных дел и что он очень часто беседовал с сотрудниками ЧК, в частности, с сотрудниками иностранного отдела ЧК, работавшего с иностранной агентурой. Из дневника Рэнсома явствует, что он встречался в Лондоне с чекистом Николаем Клышко, включенным в состав советской торговой делегации. Это те сведения, на которые я ссылаюсь, когда говорю, что Рэнсом работал на большевиков».
И, наконец, еще одно недоумение: как не скрывавшему свои симпатии к большевизму и его вождям, удалось избежать гонений на родине?
«…Пресса, – говорим Чемберс, – угрожала вывести Рэнсома на чистую воду. Например, член парламента и владелец газеты “Джон Булль” Хорейшо Боттомли угрожал разоблачить его как большевицкого шпиона. В ответ Рэнсом угрожал подать на него в суд за клевету и привлечь на свою сторону таких свидетелей, как британский посол в Петрограде Джордж Бьюкенен и глава британской миссии Брюс Локхарт, а также человека из МИ-6, который его завербовал. (Но если звучат эти имена, значит сотрудничество Рэнсома с английскими спецслужбами началось гораздо раньше его официальной вербовки в сентябре 1918 г. – С.Ф.) “Эти люди способны доказать, какую работу я проделал на благо Британии и отвергнуть ложные обвинения в мой адрес”, – писал Рэнсом Локхарту. У Боттомли не было прямых доказательств для разоблачения Рэнсома, и к тому же на него оказывалось давление с целью не делать этого. Почему Рэнсома не осудили за предательство? Ответ очень прост: у прокуратуры против него не было неопровержимых доказательств. В то время очень немногие в Англии представляли себе, что происходит в России. Рэнсом был одним из этих немногих и был полезен британской разведке. К тому же было бы очень трудно возбудить дело против человека с безупречным прошлым по закону о предательстве, да и британский суд не мог осудить его лишь на основе подозрений».

https://www.svoboda.org/a/1808739.html
Комментарий английского исследователя разъясняет малопонятную (по нашей жизни) обстановку. На фоне этой обычной практики там, в СССР происходили вещи еще более удивительные. «Мы с родителями – рассказывает двоюродный внук Е.П. Шелепиной-Рэнсом, – до сих пор удивляемся, как вся семья Шелепиных выжила с “таким” прошлым».
Вот тут действительно есть над чем задуматься!



Евгения Петровна Шелепина (слева) с братом и сестрой, Дореволюционная фотография.

Вернемся, однако, к Вильтону. После подавления Корниловского выступления, вслед за укреплением личной власти Керенского, ощущая давление ценуры, он решил вернуться в Лондон, тем более, что и здоровье его было весьма расстроено.
Сразу же по приезде он опубликовал в «Таймсе» серию из восьми статей, печатавшихся с 20 сентября по 16 октября под рубрикой «От нашего петроградского корреспондента». Они рисовали обстановку в безрадостных тонах.
«Вильтон – сообщал 20 сентября Уикхэм Стид находившемуся в то время в США лорду Нортклиффу, – только что приехал. Его вердикт: если кто-либо сильный и авторитетный не утвердиться в России в течение двух месяцев, там будет полный хаос и коллапс. Он, конечно, темпераментный пессимист, но я признаю, что перспективы выглядят не блестяще» («The History of “The Times”». Р. 254).
Отсутствие в Петрограде у «Таймса» собственного корреспондента во время большевицкого переворота (еще в сентябре предсказанного Вильтоном) оставило читателей газеты без подробностей произошедшего.
Первые известия о случившемся в российской столице появились на страницах газеты 9 ноября и только 17-го в Петрограде появился «специальный корреспондент» Джеймс Баучер.



Джеймс Дэвид Баучер (1850–1920).

Баучер был ирландским журналистом, работал в «Таймсе» балканским корреспондентом. В 1892-1915 гг. жил в Софии, был доверенным советником Царя Фердинанда, во время Балканский войн 1912-1913 гг. посредничал между государствами-участниками при заключении мира.
Во время революции Баучер находился в Одессе, а затем, получив приказ из редакции, выехал в Петроград. После октябрьского переворота он брал интервью у Троцкого. Вскоре, однако, он вернулся в Софию, где впоследствии и скончался.




Телеграмма Баучера, отправленная 22 ноября 1917 г. из Петрограда в Лондон через посла Бьюкенена.

«Тридцать пять лет спустя, – пишет Филип Найтли, – оглядываясь на то, как русская революция освещалась на её страницах, “Таймс” признавала свои недостатки: “Сама идея кампании ad maiorem proletariatis gloriam (“к вящей славе пролетарской” – лат.) была настолько чужда Вильтону, что он её так никогда и не понял... Что еще прискорбнее, эта идея была одинакова чужда также и Стиду [редактору международного отдела], Доусону [редактору], Нортклиффу [владельцу газеты], Ллойд-Джорджу [премьер-министру] и Милнеру [будущему военному министру]. Никто не слышал о силах левых в иных выражениях, кроме, как описывающих их, как безумцев» (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 146).



Роберт Вильтон. Лондон. Конец 1917 г. Фотография с фронтисписа книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony».

…Вот так после убийства Царского Друга, «неожиданно» – как это только и бывает в России – всё пошло вопреки составленным заранее планам, «не по правилам»: чаемая «конституционная монархия» кончилась, так и не начинаясь, исчезновением Царской власти вообще.
Образовавшийся вакуум не смогли заполнить ни «министры-капиталисты», ни «народные любимцы» из прежних думских витий. «Русского Питта сменил балаганный петрушка Керенский. А там пришла и вовсе банда преступников, публично – при стыдливо отводившихся взглядах западного гуманного мiра – насиловавшая Россию, утопив всё еще остававшееся живым и годным в крови, переформатировав «цветущую сложность» Православной Империи в безсмысленную мозаику федеративных стекляшек, трансформировав подданных Русского Белого Царя в «граждан СССР», изменив их сознание.
Между тем болезнь стала разрастаться, превратившись вскоре в угрозу всему мiру:
Мы на горе всем буржуям
Мiровой пожар раздуем,
Мiровой пожар в крови –
Господи благослови!

Как видим, Александр Блок не только умел слушать революцию, он ее – слышал! Последняя строка – свидетельство слуха абсолютного. Так далеко предвидеть! Заглянуть из того времени под нынешний внешне благопристойный покров обманувшего многих «возвращения прежнего», когда наследники Третьего Интернационала драпирует себя одеждами III Рима…
Запущенный некогда процесс – под разными названиями и флагами – продолжается и до сих пор: агломерация территорий с непонятными ее населению смыслами и целями существования; пространство, выпавшее из времени, цивилизации и истории.
Всё это вовсе не «имитация СССР», о которой – применительно к сегодняшнему дню – пишут некоторые, а всё та же спущенная с цепи в феврале 1917 года стихия, которую по лесковскому выражению «ни крестом, ни пестом» не взять, обретающая – в зависимости от времени и ситуации – самые причудливые формы, а потому столь жестко не детерминированная той или иной идеей или фигурой, находящейся у власти. Подобно сигнальным флагам (ни к чему не обязывающим, апеллирующим лишь к родовой и исторической памяти населения) они могут меняться, никак не влияя на общий смысл происходящего, который – применительно к традиционной системе координат – не существует.
Система постоянно воспроизводит себя, уничтожая то, что не укладывается в ее прокрустово ложе: культурное, образованное, пассионарное, верующее – то есть всё подлинное, а не господствующе-правящее, имитирующее здоровое, вводящее в заблуждение тех, кто всё еще проявляет признаки жизни. То, что могло бы стать подлинной элитой (в отличие от существующей ныне псевдоэлиты, состоящей из антигероев) неминуемо спускается в отвал. В системе таких «ценностей» схема «кто был ничем, тот станет всем» обречена на перманентное воспроизводство.
Новая Россия с «новыми русскими» во главе (из-за состава последних в том числе) не захотела возвратиться в Историческую Россию. Однако, по разным причинам, не смогла (хотя и пыталась) встроиться и в Западную цивилизацию. В результате – снова образовалась воронка, вихри которой в очередной раз испытает на себе весь мiр.

Ну, а нам, продолжая наше повествование о Роберте Вильтоне, предстоит пока что оставаться во власти «вихрей враждебных» той первой еще воронки…



Переводы текстов Роберта Вильтона сделаны Николя Д., которому мы приносим нашу искреннюю благодарность.


Продолжение следует.



Между Февралем и Октябрем (начало)


«И навстречу ветру я кричу:
– Если я тебя придумала,
Стань таким, как я хочу!»

Из советской песни.


Вряд ли кто-либо из тех, кто в 1916 г., убивая Г.Е. Распутина, запускал тот процесс, ожидал такого разворота событий. Что бы кто ни говорил, а ведь и себе выходило дороже.
Эти ничтожные и даже отрицательные результаты (с точки зрения предполагаемых выгодополучателей) заставляют сильно усомниться в существующих многочисленных конспирологических теориях. Да и вряд ли бы даже самый изощренный анонимный «правитель мiра» или какой-нибудь «сионский мудрец» смог всё так просчитать; а если и просчитал, то почему же допустил при этом столько ошибок? И как тогда быть с Божиим Промыслом и Покровом Пресвятой Богородицы над Россией?
Но и вовсе без умысла, конечно, не обошлось, и камень с горы не сам по себе всё-таки пошел, увлекая за собой всё новые, оказавшиеся неожиданно губительными, а до того казавшиеся надежно недвижными; да вот на́ тебе – взяли да и покатились…
У перехвативших руль государственного управления непрошеных водителей дух от удивления и отчаяния тоже захватило. Как вскоре выяснилось, на процесс, ими вроде бы и запущенный, повлиять практически оказалось невозможным. Ты выжимаешь сцепление, давишь на газ, крутишь руль, пытаешься затормозить, но машина, которой ты вроде бы управляешь по всем правилам и инструкциям, едет сама по себе, по недоступным никакому пониманию законам.
Это потом, в своих многочисленных эмигрантских мемуарах, они найдут сто причин, тысячи ошибок (по преимуществу, конечно, сделанных не ими – «другими»)… Но тогда дела обстояли именно так: много лет они готовились, учились в университетах, работали в думских комиссиях, дорвались наконец-то до руля, а… машина, на которой они собирались ездить, вдруг оказалась им неподвластна…
Им бы раньше понять, что и над полностью, казалось бы, самовластным человеком-творцом есть всё же власть, превышающая его собственную. Искренне удивлялся подобному в свое время еще Пушкин, говоря друзьям: «Моя Татьяна поразила меня, она отказала Онегину. Я этого совсем не ожидал...»
Попытаемся же понять, как всё это тогда начиналось и разворачивалось, взглянув на это глазами Роберта Вильтона.



Роберт Вильтон. 1916 г.

Находясь в центре начинающегося шторма, в Петрограде, Вильтон пытался убедить своих лондонских коллег в серьезности и опасности надвигающихся событий.
Обращаясь к редактору отдела внешней политики Уикхему Стиду, он писал 19 января 1917 г.: «Всё находится в ужасающем состоянии... хаос поразил все нижние ветви аппарата управления... Я слышу со всех сторон о наличии заговора, чтобы избавиться от Императора и Императрицы» («The History of “The Times”». Vol. IV. Part 1. N.Y. 1952. Р. 244). В своей книге «Последние дни Романовых» (London. 1920. P. 45) Роберт Вильтон прямо пишет о том, что существовал заговор с целью убить Императрицу «и даже Царя».
В лондонской редакции, однако, говорится далее в той же «Истории “Таймса”», не восприняли это предупреждение своего долголетнего корреспондента в русской столице всерьез. На Printing House Square (площадь в лондонском Сити, где в то время находился офис газеты) «не нашлось ни одного человека, кто был бы информирован о ситуации в России достаточно адекватно, чтобы предложить или повести политику в отношении этой страны».
Даже после второй мiровой войны газета продолжала оправдываться в том, почему она в январе 1917-го не принимала всерьез слова своего корреспондента, а если сомневалась, то по каким причинам не прибегла к помощи экспертов.
«Вильтон, – утверждают историки “Таймса”, – не вызывал полного доверия», международный же отдел газеты был слишком «утомлён рутиной, чтобы еще распространять статьи о катастрофе, предсказанной своим собственным корреспондентом».
Что касается экспертов, то – читаем там далее – единственный эксперт газеты в русском вопросе, сэр Дональд Маккензи Уоллес, находился в это время уже в отставке.



Дональд Маккензи Уоллес (1841–1919) – британский государственный служащий, редактор и иностранный корреспондент «Таймс», по происхождению шотландец. Выехав в Россию в 1870 г., находился там в течение шести лет; выучил русский язык, изучил историю России, ее литературу, социальный и политический строй. Вернувшись на родину в 1876 г., написал и опубликовал двухтомную книгу «Россия», имевшую большой успех (она выдержала десять изданий). Взят в штат «Таймса», направлен корреспондентом в Петербург, где находился в 1877-1878 гг. Сопровождал будущего Императора Николая II в Индии во время известного Восточного путешествия 1890-1891 гг., за что бы пожалован орденом Св. Станислава 1 степени. Находился при Императоре Уоллес также во время Его визита в Англию в 1909 г.

«…Лишь когда Лорд Милнер, в тот период министр без портфеля, а впоследствии секретарь по военным делам, – пишет в своей книге “The First Casualy” (N.Y. 1975. Р. 142) английский исследователь Филип Найтли, – вернулся из России 3 марта, организовав поставку русским боеприпасов, чтобы поддержать их в войне, “Таймс” поняла, что Вильтон был прав. Милнер встретился с редактором через два дня после возвращения и предупредил его о неминуемых волнениях, однако прежде, чем “Таймс” успела бы скорректировать впечатление, вызванное неспособностью газеты дать отчёт о ситуации в России, произошла Февральская революция».
Разберем этот эпизод поподробнее.
Альфред Милнер был одним из самых важных пяти членов Военного кабинета премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа, функционировавшего с декабря 1916 г. по ноябрь 1918 г. Обязанности Милнера, как министра без портфеля, всецело зависели от пожеланий Ллойд Джорджа, который, в свою очередь, почитал его своим ближайшим советником. В первую очередь это были вопросы, связанные с войной, как внутренние (переговоры о контрактах с шахтерами, нормирование продовольствия и т.д.), так и внешние (помянутая миссия в Россию).
Поездка Милнера в Петроград, как и сама его личность, в достаточной степени до сих пор не прояснены, более того – обрастают густым слоем разного рода версий, домыслов, а порой и безудержных фантазий, из-под которого увидеть что-либо заслуживающее безусловного доверия часто не представляется возможным.
Наиболее обоснованная и полная на сегодняшний день попытка хоть в чем-то разобраться, сопровождающаяся критикой некоторых легенд, бытующих в патриотической среде, предпринята недавно исследователем Станиславом Викторовичем Зверевым:

https://stzverev.ru/archives/528


Альфред Милнер (1854–1925).

Мы же обратим внимание на хронологию некоторых событий.
6/19 января лорд Мильнер выехал из Лондона с трехнедельной миссией в Петроград, вернувшись в субботу 18 февраля / 3 марта; после выходных он встретился с редактором «Таймса» Джорджем Джеффри Доусоном. Как полагают, он его предупредил об опасном положении в России («The History of “The Times”». Р. 245).
Стоит также обратить внимание на место пребывания в дни, непосредственно предшествовавшие перевороту, посла Великобритании Бьюкенена. Посетив 14/27 февраля заседание Думы в Петрограде, он отправился в десятидневный отпуск в Великое Княжество Финляндское, вернувшись в российскую столицу вечером в воскресенье 27 февраля / 11 марта.
Вырисовывается крайне занятная картина.
«Начавшись с ряда забастовок, – замечает Филип Найтли, – революция стала быстро распространяться. К 15 марта было сформировано Временное правительство; Царь отрёкся от Престола. Всё это произошло совершенно неожиданно и без какой-либо координации. (К крайнему раздражению британского посла сэра Джорджа Бьюкенена это случилось во время его отпуска.) Неразбериха лишь в малой степени оправдывает тех корреспондентов на местах, которые не смогли дать отчёт о происходящем» (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 142).
Но Роберт Вильтон как раз предупреждал и писал, а вот действия двух главных участников событий (по представлениям некоторых современных отечественных исследователей) никак не соответствуют обстановке.
Обычно те, кто готовит и руководит революцией, переворотом или заговором (если верить тем, кто считает, что Февраль 1917-го – дело рук англичан), страну-жертву и центр будущего возмущения в самый канун начала действа не покидают (Мильнер) и отпуск (Бьюкенен) не берут.
Тот же Ленин накануне октябрьского переворота, загримировавшись, с фальшивыми документами, рискуя жизнью (которую ставил весьма высоко), пробирается в Петроград, где действует приказ о его аресте, а пользующиеся дипломатическим иммунитетом, наоборот, покидают столицу…
Не правдоподобнее ли в таком случае иное объяснение. Интерес англичан был скорее в продолжении Россией войны, а не в смене строя, но когда это всё же случилось, они отнеслись к этому более или менее безразлично, поскольку их безпокоило не то, что будет с Россией, а своё, эгоистическое: опасности, угрожающие их собственной стране.
Весьма правдоподобное объяснение дает начальник Петроградского охранного отделения генерал К.И. Глобачев: «Возможно, что Бьюкенен и другие англичане лично сочувствовали революционному настроению в России, полагая, что народная армия, созданная революцией, будет более патриотична и поможет скорее сокрушить Центральные державы, – но не более того» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции» М. 2009. С. 134-135).
Только потом, после переворота, когда власть в России, с устранением Самодержавной Монархии, утратила вместе с сакральностью и устойчивость, деятельность посла обрела иной смысл, а в соответствии с ним и вес: став реальным фактором политической жизни России.



Портрет Джорджа Бьюкенена 1918 г. работы Исаака Израилевича Бродского (1883–1939), ученика И.Е. Репина, запечатлевшего впоследствии Керенского, Ленина, Сталина, Зиновьева и др. советских вождей. Из книги Роберта Вильтона «Russia's Аgony» (London. 1918).

В ночь с 27 февраля /12 марта на 28 февраля / 13 марта в Петрограде закрылся телеграф, поэтому в течение последующих трёх дней британские газеты не получали отчётов о происходящем в России.
При этом Foreign Office (согласно дневниковой записи Мильнера от 2/15 марта) имел всю полноту информации, однако не спешил делиться новостями с британской прессой до тех пор, пока всё не прояснится.
Утром 28 февраля / 13 марта Роберт Вильтон телеграфировал:
«Бюро “Таймс” расположено рядом с Градоначальством, где нашли убежище все министры [старого режима] под защитой пулемётов, размещенных на шпиле Адмиралтейства, и, поскольку броневики, очевидно, полностью находящиеся в руках революционеров, носятся по улицам вокруг здания, где находится бюро “Таймс”, и ведут огонь по правительственным пулемётам, любая попытка перемещаться с одного места на другое связана с величайшим риском.
В момент отправки телеграмм огонь с Адмиралтейства прекратился, и, похоже, здание перешло в руки революционеров. Таким образом, правительство оказалось окружено и полностью изолировано; вероятно, его захват силами народа – вопрос лишь нескольких часов.
По самым примерным подсчётам, четыре пятых города находится в руках войск, перешедших на сторону Думы. Кроме того, огромное количество жителей вооружено винтовками, револьверами и саблями. По-прежнему происходят спонтанные перестрелки, но в целом вооружённые толпы ведут себя прилично. Они атакуют и громят один за другим полицейские участки, тщательно уничтожая [sic!] все документы и выпуская арестованных» («The History of “The Times”». Р.245).



Градоначальство располагалось на углу Гороховой улицы и Адмиралтейского проспекта в здании XVIII в. (ул. Гороховая, 2) с домовой церковью Святителя Николая Чудотворца.
Дом был с богатой историей. Когда-то здесь служил будущий декабрист Рылеев. В 1877 г. здание было передано Петербургскому градоначальнику. В январе следующего года народоволка Вера Засулич стреляла тут в Ф.Ф. Трепова. Сюда привозили покушавшихся на Императора Александра II Соловьева, Рысакова, Кибальчича и других государственных преступников, таких, например, как Мартов и Ленин. С декабря 1917 г. по март 1918 г. тут была ВЧК, работали Дзержинский и Урицкий, а среди заключенных побывали А.А. Вырубова, Н.С. Гумилев, бывший Председатель Совета Министров В.Н. Коковцов и др. В 1925 г. здесь был открыт первый ведомственный музей ВЧК-ОГПУ, а позднее мемориальный кабинет-музей Дзержинского, в 1994 г. преобразованный в музей «Гороховая, 2» – филиал Музея политической истории России, посвящённый политической полиции России и органам госбезопасности.



Сообщение Вильтона было опубликовано, а затем наступил неожиданный перерыв, после которого в ночь с 2/15 на 3/16 марта на редакцию «Таймс» обрушилось сразу восемнадцать телеграмм от Вильтона.
В них журналист смог ярко описать то, что происходило в тот момент, на улицах города.
На следующий день они вышли в газете пятью колонками.




2/15 марта: «Прекрасная погода вывела всех из домов, и поскольку мосты и проезду к центру были по какой-то необъяснимой причине оставлены открытыми, толпы людей всех возрастов и состояний пробирались к Невскому, пока мили, отделявшие Адмиралтейство от Московского вокзала, не почернели от народа. Предупреждения не собираться были проигнорированы. Казаков не было видно. Здесь и там во дворах и в переулках стояли взводы гвардейцев. Толпа была довольно добродушна, подбадривая солдат, ведя себя скверно только по отношению к немногим видимым полицейским.


План центра Петрограда. Из книги Роберта Вильтона «Russia's Аgony» (London. 1918).

Вскоре после 3 часов пополудни пехоте были даны приказы очистить улицу. Гвардейская рота заняла позицию около Садовой и выпустила несколько залпов по направлению направлении Аничкова дворца. Около 100 человек были убиты или ранены. На месте остались сотни пустых гильз, запорошенных снегом, обильно окропленном кровью.
После залпов магистраль была очищена, но толпа осталась на тротуарах. Никакой враждебности по отношению к солдатам не проявлялось. Люди кричали: “Мы сожалеем, павловцы (Павловский Гвардейский полк), что вам пришлось выполнять свой долг”».



Адмиралтейство было последним оплотом законной Царской власти а Петрограде. Вид на здание с улицы Гороховой.

3/16 марта: «Поразительная, а незнакомому с русским характером поразительная и почти сверхъестественная, организованность и добродушие толп солдат и мирных жителей по всему городу – вот, пожалуй, самые яркие черты великой русской революции.
Вчера в Таврическом Дворце было удивительно видеть, как огромный числу собравшимся там солдат и мирных жителей удалось избежать столкновений. Внутри здания работа различных парламентских комитетов продолжалась днем и ночью с удивительной интенсивностью».




Снимок из книги Роберта Вильтона «Russia's Аgony».

5/18 марта: «С сожалением должен сказать, что некоторые студенты обоих полов слепо участвуют в анархической пропаганде. Однако сегодня перспективы представляются более оптимистичными, и не исключено, что можно избежать разрыва между экстремистами и умеренными, согласившимися поддержать нынешнее Временное правительство до тех пор, пока Учредительное собрание не решит судьбу России голосами всех ее 170 миллионов населения. Проведение этих гигантских всеобщих выборов, естественно, потребует времени».


Снимок из книги Роберта Вильтона «Russia's Аgony».


Переводы большинства текстов Роберта Вильтона сделаны Николя Д., которому мы приносим нашу искреннюю благодарность.


Продолжение следует.



«Первая пуля Революции»


…Не мог понять в сей миг кровавый,
На что́ он руку поднимал!..

М.Ю. ЛЕРМОНТОВ.


Убийством Царского Друга в ночь на 17/30 декабря 1916 г. начался обвал Российской Империи. «Первой пулей Революции» называл его один из участников – В.М. Пуришкевич.
Организации и осуществлению этого преступления британскими спецслужбами в свое время мы посвятили отдельное исследование:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/tag/Убийство%20Распутина%3A%20английский%20след
Говорится там и о причастности к этой акции и Роберта Вильтона.
Позиция его в отношении Г.Е. Распутина и Императрицы Александры Феодоровны, а также присущая ему крайняя германофобия запечатлены в его книгах, начиная с вышедшей в 1918 г. в Лондоне «Русской Агонии» и кончая напечатанными там же в 1920 г. «Последними днями Романовых» (по времени последняя вышла уже после цареубийства и расследования этого преступления, в котором принимал участие автор).

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224451.html


«Распутинизм и Двор» – такое название носила пятая глава книги Р. Вильтона «Russia's Аgony» 1918 г.

Большим преувеличением было бы, однако, считать точно такой же образ мыслей следователя Н.А. Соколова, генерала М.К. Дитерихса и капитана П.П. Булыгина следствием влияния на них английского журналиста. Подобные взгляды были, к сожалению, весьма распространены в России. Так думали тогда и многие даже искренне считавшие себя монархистами. Такова была эпоха...
Для союзников Г.Е. Распутин представлял особый интерес. По особой близости к Царской Семье и личному доверию Императора он был единственным человеком, могшим реально повлиять на то, чтобы Россия вышла из войны, заключив с Германией сепаратный мир.
В основе взглядов простого русского мужика лежало природное чувство отрицания войны (он считал ее несчастьем и грехом), желание сберечь свой народ, а вовсе не мифическое «германофильство» или не менее фантастическая причастность его к «шпионажу», которые – в целях оклеветать жертву – и пытались приписать ему убийцы, а также и вообще все сторонники этого, как они именовали преступление, «патриотического акта».
У всех на памяти было, что устранение Царского Друга, пусть и временное, в разгар предвоенного кризиса способствовало вступлению России в войну.
Именно слухи о разговорах о мире, которые будто бы вел Г.Е. Распутин с Царем и Царицей, исходившие от лиц близких Двору, заставили спецслужбы союзников – в обстановке крайнего напряжения боевых действий на Западном фронте (ради этого в Лондоне и Париже были готовы на многое!) – разработать и осуществить, при помощи своих русских друзей, покушении на Царского Друга.
Вряд ли случайно, что наиболее тесно причастные к этому преступлению князь Ф.Ф. Юсупов и Великий Князь Димитрий Павлович имели основательные связи с Англией:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/23117.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/30107.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/30590.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/23696.html

«У этой организации, – излагал свое мнение об Intelligens Service в разговоре с Государем в ноябре 1916 г. русский контрразведчик полковник граф П.А. Игнатьев, – совершенно четкие и специфические задачи, которые держатся в строгом секрете. Не придерживаясь никаких моральных соображений, они шпионят как за союзными разведками, так и за вражескими, и противодействуют усилиям и тех и других в соответствии с секретными указаниями» (Граф П.А. Игнатьев «Моя миссия в Париже». М. 1999. С. 109).


Одна из иллюстраций в книге Р. Вильтона «Russia's Аgony» 1918 г.
О фотографии см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/38746.html


О том, какие там настроения царили, можно судить по вот этому позднейшему заявлению, сделанному в победном 1945-м признанным на Западе «специалистом по русской истории» английским историком Бернардом Пэрсом, перед революцией и во время гражданской войны подолгу жившим в России.
Так вот он, уже много лет спустя после убийства, вновь воспроизводя кальку его обоснования, утверждал, что в 1916 г. власть в России перешла к Распутину, в силу чего война перестала, мол, быть «национальной» (С.П. Мельгунов «Легенда о сепаратном мире». Париж. 1957. С. 379).



Бернард Пэрс. 1935 г. Национальная портретная галерея. Лондон.

В силу такого хода мыслей спецслужбы союзников пытались установить за Г.Е. Распутиным контроль. При этом они не удовольствовались наличием давних постоянных источников информации, поставлявшейся находившимися при Царской Семье, Ч.С. Гиббсом и П. Жильяром.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/222690.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/222782.html

Имелись и другие подходы. Так, если верить Вильтону, Императрица, не доверяя русской охране, приставила к Г.Е. Распутину «двух частных детективов из Лондона, один из которых всегда находился при нем» (Robert Wilton «Russia`s Аgony». London. 1918. Р. 44). Тот же самый рассказ об английских сыщиках содержится в русском берлинском издании другой его книги «Последние дни Романовых» (с. 44).
Однако даже и такие данные требовали постоянной проверки и перепроверки. Вот одна из выявленных нами недавно таких попыток, которых, безусловно, было много больше.
В опубликованных в 1917 г. воспоминаниях певицы Александры Александровны Беллинг, вхожей к Г.Е. Распутину и А.А. Вырубовой, имевшей возможность видеться даже с Самой Императрицей Александрой Феодоровной, имеется рассказ о настойчивой просьбе, с которой к ней неожиданно обратился П.Н. Милюков: «…Всматривайтесь и изучайте, как это делаю я, и я буду вам несказанно благодарен, если вы, пользуясь “там” симпатией, не уйдете оттуда, а наоборот пойдете “туда” и принесете замечательные ваши впечатления. Вы сами понимаете, к чему все мы стремимся, и как вы можете быть полезны, отдавшись служению нашему делу, я благословляю вас и жду от вас скорых и ярких результатов» («Из недавнего прошлого». Пг. 1917. С. 34).



А.А. Беллинг. Фотография с автографом. Около 1913 г. Arnold Schonberg Collection, Music Division. Library of Congress US.

Памятуя сообщенную в предыдущих по́стах информацию о П.Н. Милюкове (его поездках в Лондон, личных контактах с британским истеблишментом, о получении им там информации для его знаменитой речи в Думе 1 ноября 1916 г.), всё это и неудивительно.
Интересно, что еще во время своего первого вояжа весной 1916 г. П.Н. Милюков упоминает в своем дневнике «офицера, конвоирующего нас (конвоировавшего русских корреспондентов)» («Красный Архив». Т. 54-55. М.-Л. 1932. С. 31-32).
Имени этого офицера Павел Николаевич не упоминает, но сегодня мы точно знаем, что это был офицер британской военной разведки Джон Скейл, впоследствии причастный к убийству Царского Друга:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/326987.html
Наряду с кругом знакомств певицы А.А. Беллинг, из которого вытекали ее возможности, а также вполне вероятной дружбой с ней и самого П.Н. Милюкова, одной из причин обращения именно к ней Павла Николаевича являлось, скорее всего, происхождение ее мужа из обрусевшей английской семьи.


А.А. Белинг, урожденная Невтонова (1880–1958) – оперная и эстрадная певица (сопрано), сценический псевдоним Сандра Беллинг. В 1920 г. выезжала в Витебск, в 1922 г. вернулась в Петроград; в 1926 г. с семьей бежала в Иран. Переехав в Сирию, открыла в Дамаске мастерскую по изготовлению художественных кукол, известных под названием «Баронесса Беллинг», до сих пор ценящихся коллекционерами. Муж давал частные уроки музыки, а дочь Тамара преподавала балет. В 1951 г. выехала в Бейрут (Ливан), где и скончалась.
Эраст Евстафьевич Беллинг (1878 – после 1930) – в 1907 г. был принят в группу первых скрипок Придворного оркестра, позже заняв там пост капельмейстера и, наконец, дирижера. Жили супруги по адресу: М. Конюшенная, 4. После революции – дирижер Петроградского Государственного оркестра. Находясь в эмиграции, трагически погиб во время гастролей в Иране.


Что касается Роберта Вильтона, то его участие в убийстве Г.Е. Распутина было обусловлено принадлежностью к британским спецслужбам.
Причастность к ним весьма образованных людей (писателей, ученых, деятелей культуры) и представителей аристократии было в Англии давней традицией. Это не считалось зазорным, а еще как бы даже прибавляло веса в обществе, уважения.
«Английское посольство в Петербурге, – читаем в документально-биографической книге Н.Н. Берберовой “Железная женщина”, – с начала этого столетия, держало на службе людей преимущественно молодых, но также и среднего возраста, которые работали на секретной службе, будучи по основной профессии – литераторами.
Урок Крымской войны для Англии не пропал даром: тогда было замечено, что о России слишком мало было известно правительству Ее Величества Королевы Виктории, и решено было значительно усилить деятельность разведки. Еще до войны в Петербурге, при Бьюкенене, перебывали в различное время и Комптон Маккензи, и Голсуорси, и Арнольд Беннет, и Уэллс, и Честертон, чьим романом “Человек, который был Четвергом” зачитывались два поколения русских читателей.
Позже был прислан из Англии Уолпол, подружившийся с К.А. Сомовым. Через Сомова и русского грека М. Ликиардопуло, переводчика Оскара Уайльда, Уолпол еще в 1914–1915 годах стал вхож в русские литературные круги, был знаком с Мережковским, Сологубом, Глазуновым, Скрябиным, хорошо знал язык и писал романы на русские темы, одно время бывшие в Англии в большой моде. С ним вместе, часто на короткие сроки, приезжал Сомерсет Моэм, молодой, но уже знаменитый ко времени первой войны, и почти безсменно проживал в Петрограде Беринг.
Короткое время в столице находились также Лоуренс Аравийский и – позже – совсем юный Грэм Грин. Но сейчас никого из них там не было, и только Гарольд Вильямс, корреспондент лондонской “Таймс”, женатый на русской журналистке А.В. Тырковой, человек прекрасно осведомленный в русских делах, писал свои корреспонденции, которые все труднее делалось ему отсылать в Лондон.
Поразительно было не только количество английских литераторов, работавших в разведке, но и задачи, которые им задавались. “Наши профессиональные эксперты секретной службы мобилизовались по большей части из рядов беллетристов, уже имевших некоторый успех”, – писал позже Моэм. […]
Среди корреспондентов был уже упомянутый Гарольд Вильямс, писавший для лондонской “Таймс”, “великий эксперт по России и самый из всех скромный мой учитель и покровитель”, – как писал о нем позже Локхарт».



Гарольд Вильямс. Рисованный портрет из «Истории “Таймса”» 1952 г.
Петроградский адрес проживания «Гарольда Васильевича» на 1917 год: Старорусская, 16.



«Таймс», как мы уже не раз могли в этом убедиться, была не только средством массовой информации, оперативно снабжавшей читателей новостями. Она была также инструментом внешней политики Великобритании и разведки. С этой точки зрения и следует рассматривать работавших в ней журналистов.
В феврале-марте 1916 г. Роберт Вильтон, как мы помним, сопровождал в Англию делегацию российских писателей и журналистов, предварявшую известный визит думской делегации. Ту и другую группы было поручено опекать (об этом мы тоже уже писали) офицеру британской разведки Джону Скейлу, с которым Вильтон состоял в приятельских отношениях.
Эта вторая профессия Роберта Арчибальдовича не укрылась от внимательного взгляда видавшего виды 72-летнего писателя В.И. Немировича-Данченко, замечавшего в своем очерке «У союзников», что тот во время поездки «не упускал по всему пути делать самые тщательные наблюдения – о вооружениях Швеции, о настроениях ее – по вокальным упражнениям таможенных чиновников, певших при встрече с нами, узнавая в нем англичанина, знаменитую насмешливую шансонетку “Типперари”».



Ставшая маршевой песней Британской армии «Долог путь до Типперери» была впервые исполнена на английской театральной сцене в январе 1912 г. Русский вариант песни (сильно отличающийся от оригинала) под названием «Далеко до моей деревни» был записан на пластинке обществом «Граммофонъ Ко – Пишущий Амур» в исполнении известного актера театра и кино Николая Федоровича Монахова (1875–1936), исполнителя роли Г.Е. Распутина в пьесе А.Н. Толстого и П.Е. Щеголева «Заговор Императрицы» (1925), изобразившего, по воспоминаниям, его весьма сочувственно.

Ничего необычного в таком сотрудничестве, разумеется, нет. В советское, например, время все наши крупные журналисты-международники, работавшие в АПН или в газете «Известия», выезжавшие за рубеж, либо общавшиеся с коллегами-иностранцами, так или иначе сотрудничали с КГБ. Лондонская «Times» тоже была такой газетой.
Конечно, для лучшего понимания времени и людей, о которых мы ведем речь, нужно всегда помнить: в истории были разные спецслужбы – Российской Империи, Британского Королевства, советские чекисты…
Чтобы не ошибиться в оценках людей, принадлежавших к ним, следует иметь в виду многое: и то, к чему они были причастны конкретно (как, например, в нашем случае), и вот эти замечания английского писателя Джона Р.Р. Толкиена из его письма сыну времен второй мiровой войны:
«В реальной (внешней) жизни люди принадлежат к обоим лагерям: что означает разношерстные союзы орков, зверей, демонов, простых, от природы честных людей и ангелов. Однако ж весьма важно, кто твои вожди и не подобны ли они оркам сами по себе! А также ради чего все это (хотя бы в теории). Даже в этом мiре возможно оказаться (более или менее) на стороне правой или неправой».



Петербургская гостиница «Астория».

В петроградских событиях конца декабря 1916-го большое значение имело местоположение участников преступления.
Большинство сотрудников британской разведки проживало в гостинице «Астория», располагавшейся прямо напротив Исаакиевского собора, на углу Большой Морской улицы, № 39 и Вознесенского проспекта, № 12. Три четверти капитала, на который в 1911-1912 гг. по заказу лондонского акционерного общества «Палас-Отель» было построено это здание, происходило из Великобритании.



Зал в ресторане гостиницы «Астория».

Ко времени убийства старца в гостинице находился уже известный нам глава Британской военной миссии при Императорской Ставке генерал-майор Джон Хэнбери-Уильямс (1859–1946).
Часто приходил в «Асторию», с марта 1916 г. называвшейся «Петроградской военной гостиницей», и Роберт Вильтон, местом пребывания которого были в это время и другие не менее важные точки в столице.
Петроградский офис газеты «Таймс» находился на Гороховой улице, на которой, как известно, жил Г.Е. Распутин.



Улица Гороховая. Дореволюционный снимок.
Дом, в котором жил Г.Е. Распутин на улице Гороховой. Современное фото.



Принадлежавший французскому страховому обществу «Урбен» дом, в котором жил Роберт Вильтон, также (с точки зрения акции) располагался исключительно выгодно: как раз напротив – через реку Мойку – Юсуповского дворца, в котором происходило убийство Царского Друга.


Дом на Почтамтской улице, в котором находилась квартира Р. Вильтона.
На схеме внизу дом общества «Урбен» обозначен синей меткой, а через реку – Юсуповский дворец.



И действительно Роберт Вильтон был одним из первых, кто узнал об убийстве Г.Е. Распутина. Об этом свидетельствует дневниковая запись генерала Хэнбери-Уильямса от 17/30 декабря:
«Сегодня вечером, когда Чарли Бёрн, мой весьма давний друг, с которым я рад был повидаться, сидел у меня в комнате (в гостинице “Астория” в Петрограде), мне позвонил Вильтон из “Таймс”:
– Он наконец попался, генерал.
Я догадался, кого он имел в виду.
То был конец Распутина» (John Hanbury-Williams «The Emperor Nicholas II, as I knew him» London. Arthur L. Humphreys. 1922. Р. 139).



Государь с генералом Джоном Хэнбери-Уильямсом и титульный лист его книги «Император Николай II, каким я Его знал», в которой этот снимок был опубликован:
https://archive.org/details/emperornicholasi00hanbuoft

Обладая хорошими связями в русской столице, Роберт Вильтон сразу же получил (вероятно, по линии Департамента полиции) секретные документы по делу об убийстве Г.Е. Распутина: «Я читал секретный доклад о посмертном осмотре» (Robert Wilton «Russia`s Аgony». London. 1918. Р. 42).
Немедленно переведя документы, журналист отправил их по кабельному телеграфу в Лондон.



У парадного входа в «Асторию».

Интересно, что «Таймс» на своих страницах не сообщила об убийстве ничего, кроме скудных фактов, хотя сам Вильтон сообщил все подробности, включая историю вопроса и оценку возможного влияния убийства Распутина на российские дела.
Впоследствии в газете признавали, что «редактор (частично под влиянием намёков со стороны Foreign Office) решил, что подробности, несмотря на возможный нездоровый интерес к ним, не вписываются в формат колонок “Таймса”» («The History of The Times». Vol. IV. Part 1. N.Y. 1952. Р. 243).
Примечательно, что и в книге Вильтона «Русская Агония» (с. 41-42), вышедшей уже в 1918 г. в Лондоне, убийство Г.Е. Распутина описано также в самых общих чертах.
У этой сдержанности, однако, были уже совершенно иные причины. Для всех в то время стало ясно, что «устранение препятствия» лишь развязало в стране опаснейшие процессы, когда всё стало выходить из-под контроля.
Признание этого звучит уже в следующей книге Вильтона об убийстве Царской Семьи. Во втором русском ее изводе (Paris. 2005. С. 60) читаем: «Но нужно сказать правду… Это убийство было политической ошибкой. […] Как бы то ни было, но совершено было беззаконие, которое пришлось на руку только одним революционерам». То же самое говорится и в английском издании (London. 1920. P. 44). В русском переводе, вышедшем в 1923 г в Берлине (с. 25), убийство названо «сигналом к революции», воспроизводя таким образом известное определение В.М. Пуришкевича.



Продолжение следует.


Печатаем обещанный нами ранее разбор романа Андрея Кочедаева «Екатеринбургская трагедия», напечатанного в 1939 г. в одном из русских эмигрантских издательств в китайском Тяньцзине, сканы которого выходили в нашем ЖЖ в январе-феврале нынешнего года.
Начало публикации см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/316718.html

Автор помещенных далее заметок – знаток истории Урала и Екатеринбурга, ведет журнал, с некоторыми публикациями которого, думаю, будет весьма полезным познакомиться тем, кто интересуется историей цареубийства:
https://catofoldmemory.livejournal.com/
Именно по его просьбе была собственно осуществлена и сама публикация нами сканов «Екатеринбургской трагедии», ко многим из по́стов которой он писал свои весьма интересные комменты.
После ее завершения нами было высказано пожелание собрать все эти разнородные замечания, изложив их в едином слаженном, систематизированном виде. Цель была – прояснить соответствие описанного в романе Кочедаева существовавшим в 1918-м и ранее местным реалиям.
При этом нас интересовало, насколько был точен автор книги, мог ли он сам быть свидетелем или участником описанного, а если нет, то на какие источники он мог опираться, выявив при этом, по возможности, малоизвестные или вовсе уникальные сведения.
При этом изображение в «Екатеринбургской трагедии» самого цареубийства или Царской Семьи (как правило, не имеющее ничего общего с действительностью и даже лживое) мы намеренно вообще исключаем из рассмотрения.

С.Ф.



О КОЧЕДАЕВЕ И ЕГО ЗНАНИИ ЕКАТЕРИНБУРГА


Екатеринбург в 1918 году был городом небольшим и довольно компактным, во многом из-за своего крепостного прошлого. Так что даже до загородных поселков и пригородных сел (ВИЗ, Шарташ, Уктус, Горный щит, Елизавет и т.д.) можно было неторопливо дойти пешком.
Кочедаев, если он жил долгое время в Екатеринбурге, естественно должен был в нем хорошо ориентироваться, посещая по служебной надобности учреждения, по хозяйственной – магазины и рынки, по развлекательной – театры, ипподром, кинотеатры и т.д.
Даже учитывая, что роман опубликован через двадцать лет после описанных событий, можно ожидать, что город окажется описанным довольно подробно. Конечно, ошибки неизбежны в любом описании крупного города, если писатель ленится перепроверять по картам перемещение героев, как это регулярно происходило с А. Конан-Дойлем при написании рассказов о Шерлоке Холмсе: поверхностно зная город, писатель часто отправлял своих героев неверными или несуществующими маршрутами. При этом нет сомнений, что писатель в Лондоне бывал и часто.
Поэтому и часть ошибок Кочедаева можно списать на невнимательность и забывчивость, но их слишком много для старожила города, что позволяет предполагать: Кочедаев либо не был в Екатеринбурге, либо был там довольно непродолжительное время, не успел досконально город изучить и запомнить.
Особенно характерен эпизод экскурсии по городу (с. 63-65). Для показа достопримечательностей маршрут был довольно очевиден – плотинка с панорамой города, здания горного управления, начальства и училища, соборы, Большой Златоуст с его огромным колоколом и прекрасным видом сверху на город, Оперный театр, музей УОЛЕ, старинный особняки у Царского моста.
Мы же видим что Кочедаев удивительно скуп на детали: вместо достопримечательностей города он описывает городскую пьянь, прямо списанную с беллетристики начала века. Наконец появляется усадьба Рязановых и следует история о золочении крыши церкви. Причем в чем суть истории даже герои романа не понимают: почему запретили золотить, почему это вообще стало анекдотом, если был такой обычай на Руси? Рязановы на 1904 год уже не имели прежнего богатства и не могли бы оплатить золочение, а если бы могли, то им бы, разумеется, не отказали в богоугодном деле. Эта история – скорее всего переделанный анекдот об особняке Севастьянова (Областной суд): была байка, что якобы власти запретили Севастьянову золотить его крышу, мол такая честь только церковным зданиям подобает. То есть Кочедаев, уже не помня точно екатеринбургскую байку или получив ее через пересказ «глухим телефоном», переносит ее на Рязановых, отчего сразу теряется суть ее – смех над богачом-самодуром.
Такое же искажение реального екатеринбургского предания присутствует и в другой истории, поведанной при экскурсии (с. 65 романа): вдовствующая церковь, не принимающая никонианских священников, где-то на берегу Исети. Никаких староверческих церквей аж 1720 года (то есть до основания города) не было в Екатеринбурге. Но во дворе усадьбы по улице Госпитальной, дом 12 (действительно недалеко от Исети) стояла Успенская церковь (небольшая часовня), по легенде якобы существовавшая с момента основания города. Скорее всего, именно она появляется в романе, но очередная ошибка автора: небольшая церковь не была покинута, стояла во дворе и, конечно, вряд ли возле нее были какие-то могилы, да еще могила купца первой гильдии.
Выявляется интересная тенденция – Кочедаев что-то слышал с екатеринбургских легенд и баек, знает название некоторых екатеринбургских улиц и зданий (главный проспект, окружной суд, американская гостиница и т.д.). Но вот город описать не может, даже составить простейший экскурсионный маршрут для своих героев – не в состоянии. Рассказывает екатеринбургские байки, но так искаженно, что и сам их не понимает. Каких либо подробных описаний зданий и улиц в целом нет.
Если идти последовательно по страницам романа – снова смесь незнания города с вкраплениями подлинных фактов, отдельных уральских реалий.
С. 7: «кедры, окаймляющие город». – Возле Екатеринбурга кедры растут только в садах да дачах, никаких естественных кедровых лесов нет.
С. 10: Яковлев поехал кружным путем через Челябинск, чтобы обмануть уральских коммунистов. – Бред какой то! До Тобольска железной дороги не было, до Тюмени можно было добраться либо с запада по дороге Екатеринбург-Тюмень, либо с востока по трассе Омск-Тюмень. Чтобы объехать Екатеринбург через Челябинск, Яковлев тогда должен ехать аж до Омска, что, конечно, нелепо: дело-то требовало скорейшего прибытия. Яковлев, конечно же, на пути за Царской Семьей ехал через Екатеринбург. О прибытии Яковлева екатеринбуржцев заранее известили из Москвы, они даже по этому поводу спешно выслали в Тюмень еще один свой отряд, чтобы к моменту прибытия Яковлева к Царской Семье иметь военное превосходство над его отрядом.
С. 10: газеты, полученные с Украины?! – Маловероятно, даже центральная пресса поступала нерегулярно.
С. 10: Юровский живет на Первой Береговой улице возле Каменного моста. – Каменный мост – на Покровском проспекте (ныне улице Малышева) ниже городской плотины. И Первая Береговая улица действительно рядом с ним. Только это самый центр города, набережная, бойкое деловое место, никакая не провинциальная тихая улочка:

http://www.1723.ru/read/map/1910-2.htm
С. 13: «ронжа». – Это действительно уральское диалектное обозначение птички:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%83%D0%BA%D1%88%D0%B0
Причем сейчас название это давно забыто, ни разу не слышал в обычной речи.
С. 15: воспоминание Сыромолотова о том, что, мол, дядю повесткой пригласили на казнь политического преступника за городским выгоном в вымороченном сарае?!!!! – Сыромолотов 1877 года рождения, на момент казни преступника ему 18 лет, как указано в романе. Как была возможна в 1895 году подобная казнь при свидетелях, причем в сарае в Российской Империи? Просто нелепейшая выдумка!
С. 16-17: телефон на станции Поклевская, звонки межгород! – Фантастика. Действительно, была телефонная сеть в Екатеринбурге, но ни разу не встречал указаний, что был какой то межгородской телефон – только телеграф, с уезда шли только телеграммы; выкладывал даже фото статьи о связистах Екатеринбурга:

https://catofoldmemory.livejournal.com/61606.html
С. 18: опера действительно в Екатеринбурге была – ожидаемо было услышать похвалу в адрес здания оперы – предмет законной гордости, красивейшая постройка – но собственно о здании ни слова. Крайне сомнительно, что опера работала в октябрьские дни, большевики, как понимаю, здание забрали под свои нужды и спектаклей так и не возобновили до 1919 года:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Екатеринбургский_театр_оперы_и_балета
Сомнительны также переодевания Войкова: город маленький, театр в самом центре, скрытно не прошмыгнуть, в смокинге все равно попадешься на глаза рабочим.
С. 20-21: Зачем хлопок из Ташкента везти в Екатеринбург для отправки в Японию? Видимо, весь эпизод с японцами и Войковым вставлен, учитывая время и место издания романа.
С. 23-25: высадка Царской Семьи из поезда. – Есть серьезный анализ, где и как это происходило:

http://ruskline.ru/analitika/2018/04/26/o_marshrute_carskoj_semi_iz_tobolska_v_ekaterinburg1/
Т.е. не в чистом поле, у железной дороги, рядом с лесом, как в романе, а на крупной грузовой станции. Что удивительно (с. 27): машины с Императором и сопровождающими все равно приехали со стороны вокзала – то есть с севера.
С. 41: в 1905 году в Екатеринбурге Алексей Никифорович «спасал Ленина». – Ленин точно не был в городе.
С. 44: Непонятно, зачем рабочий ВИЗа (пусть даже бывший) снимал квартирку в городе – на ВИЗе жилье было дешевле.
С. 53: Пережигин утверждает, что он почетный коммерции советник. – Таковым могли быть лишь купцы 1-й гильдии, а, судя по описанию, это вообще просто богатый лавочник.
С. 63: начинается самый интересный эпизод – экскурсия по городу для приезжего, показ достопримечательностей. Уже разбирал это, на мой взгляд, главное доказательство безпомощности автора при описании Екатеринбурга.
С. 78: упоминается подземный тоннель: «повел его через вокзал к выходу, спустились вниз, потом направились в подземному тоннелю». – Станция маленькая, какие либо подземные тоннели на привокзальной площади отсутствовали, по крайней мере, ни разу не встречал указания на них. На старых фотографиях тоже никаких тоннелей не видно.
С. 82. – Тихвинский монастырь описан на удивление верно, и маршрут Егорушки вполне ложится в план города.
С. 90. – Юровский ссылается на конституцию РСФСР, но она была опубликована лишь 19 июля 1918 года.
С. 100-103: Поездка на Таватуй. – Верно указано расстояние от озера до станции, всё остальное тоже вполне реалистично; только непонятно, зачем это вставлено: для Юровского и компании должно было быть изначально очевидным, что заселенный и активно посещаемый Таватуй крайне неудобен для тайных темных дел.
Можно предположить, что вставка дана для уральского колорита и вот тут вполне могло пригодиться личное воспоминание автора о поездке на озеро.
С.110: похороны убитых на дутовском фронте. – Действительно, такие похороны прямо на площади у постамента памятника Императору Александру II были, известна даже их фотография. Даже по снегу понятно, что это не май; похороны проходили, видимо, в конце января или в феврале.



Похороны погибших в боях с атаманом Дутовым. Хорошо видны здания и Екатерининский собор за речкой. Снимок этот интересен тем, что опровергает бытующее мнение о том, что на пьедестале свергнутого после революции памятника Императору в 1917 г. была якобы установлена некая статую Свободы.
https://www.nakanune.ru/news/2015/07/23/22408927/

С. 118: «по городу ежеминутно носились грузовики» (повторено на с.141). – Слабо в это верится, автотранспорта в 1918 г. было крайне мало.
С. 118: «на Златоусте часы пробили 12». – Не встречал указаний, чтобы на каких-либо церквях и зданиях города были до революции часы, отбивающие время. Были церковные колокола и заводские сирены.
С. 127: поиски трупов за Ивановским кладбищем. – Всё описание кладбища и окрестностей недостоверно. Кладбище находилось возле городской тюрьмы и рядом с ВИЗом; его окрестности были освоены, застроены, так или иначе использовались, каких-либо пустырей за кладбищем, где бы прятали трупы убитых, представить сложно. На самом кладбище стояла церковь, велись службы.
С. 156: О Харитоновской усадьбе. – Никогда это место Демидову не принадлежало; дом конечно не одноэтажный, парк с озером действительно был и сохранился.
С. 169-171. – Истории о доме Харитоновых нелепица, но с включением подлинных фактов. Верно указано, что Харитоновский дом куплен Кыштымским заводом (что произошло в 1905 году), но дом Ипатьева Харитонову никогда не принадлежал и построен-то спустя полвека после него. Особняк на Главном проспекте, где был Окружной суд, Харитонову тоже никогда не принадлежал – это дом Севастьянова:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Дом_Севастьянова
Харитонов владелец дворца-усадьбы был собственно один – П.Я. Харитонов. Не знаю, были ли у него братья: на каторгу он поехал со своим родственником Г. Зотовым, дом которого был рядом с харитоновским. История с фальшивыми монетами байка – калька с демидовских историй о подвалах Невьянской башни. Монетный двор в Екатеринбурге действительно был, закрыт в 1876 году, чеканил только медную монету, подделка которой была б совершенно невыгодна Харитонову. История о подземных ходах между домом Ипатьева и усадьбой Харитонова была в Екатеринбурге популярна, вероятно приезд Царской Семьи и всколыхнул старые истории о харитоновских подземных ходах, которые действительно существовали, но никакого хода именно к дому Ипатьева не существовало, при реконструкции улицы Либкнехта срыли считай весь склон Вознесенской горки и никаких следов не нашли старых шахт или прохода:
http://www.1723.ru/read/books/slukin-podzemeliy.htm
Если бы советские власти верили в подземные ходы, Царскую Семью не оставили бы в доме Ипатьева, а в годы войны не перевезли бы туда сокровища Эрмитажа.
Интересен вопрос: было ли освещение в эмигрантской литературе истории одноногого полковника. Прототипом Следговта был А.Г. Слефогт. Протокол допроса слушателя Военной Академии РККА А.Г. Слефогта размещен здесь:

http://fund-memory-romanov.me-ga.ru/page/foto-i-illyustrativnyj-material/
У А.Г. Слефогта действительно была ампутирована нога:
https://cyberleninka.ru/article/n/perehod-voennoy-akademii-na-storonu-antibolshevistskih-sil-v-ekaterinburge-i-kazani-iyul-avgust-1918-g
Его история в этой статье А.В. Ганина («Переход Военной академии на сторону антибольшевицких сил в Екатеринбурге и Казани». С. 65) совпадает с описанной в романе: «Слушатель, бывший полковник А.Г. Слефогт, которому была ампутирована нога, решил в Екатеринбурге навестить бывшую Императрицу, ухаживавшую за ним в лазарете в качестве сестры милосердия. Ему было не только отказано в просьбе, но и сам Слефогт был арестован. Когда о случившемся стало известно, Андогский собрал слушателей и прочел им лекцию о недопустимости подобных поступков, создающих угрозу всему составу академии. Помощи от опасавшегося вмешиваться академического начальства Слефогт не получил. В результате, когда вся академия перешла к противникам большевиков, разделив участь белых армий, Слефогт, несмотря на свои монархические симпатии и очевидные антибольшевицкие взгляды, остался в Красной армии, где и прослужил всю Гражданскую войну».
Если о Слефогте писали в мемуарах или прессе до появления романа одно дело, если до Кочедаева его никто не поминал – совсем другой поворот.
Саломирский в романе – это определенно Д.П. Соломирский, последний оставшийся на Урале представитель старинного рода сысертских заводчиков. Но помимо ошибки в фамилии неправильно указан и возраст: «Саломирскому» 82 года, а Соломирскому в 1918 году было 80 лет, гражданскую войну он пережил.
С. 197: Быков-старший действительно был знатоком прошлого Екатеринбурга, но вряд ли бы он стал рассказывать приведенную историю именно в таком варианте. История Харитонова и Зотова, рассказанная в этой главе, ближе к истине, но также с серьезными ошибками. Г.Ф. Зотов не был главноуправляющим Расторгуева, он управлял Верхисетским заводом Яковлевых и, как управляющий ВИЗом, встречался с Императором Александром I, который по приезде в Екатеринбург жил в усадьбе Расторгуевых-Харитоновых, а не в зотовском доме. Дочь Расторгуев отдал за сына Зотова Александра и уже та, как наследница отца, привлекла своего тестя к управлению унаследованными заводами.
История с фальшивыми деньгами недостоверна: сослали Харитонова и Г.Ф, Зотова за жестокое обращение с рабочими и утайку части золота, но чеканить монету это явный перебор (хотя что скрывать фальшивые деньги на Урале делали активно – но медь и серебро, не золото, которое крайне трудно сбыть в монете). Строганов никаких фальшивомонетческих дворов в Екатеринбурге не находил, ему приписывается идея слить пруд в Кыштыме, что позволило найти якобы трупы замученных работников. Но никаких серьезных исследований дела Харитонова-Зотова встречать не приходилось; почему-то обходят эту важную для Урала историю серьезные исследователи стороной.
Соймоновская долина не в окрестностях Екатеринбурга, а рядом с Кыштымским заводом на западе современной Челябинской области. Собственно Соймоновский прииск Зотова это фактически нынешний Карабаш, до которого по прямой от Екатеринбурга 150 километров, то есть явно не окрестности.
Строитель дома Ипатьева И.И. Редикорцев-младший (в романе Родикерцев), вопреки утверждению Быкова в романе (мол, жив до сих пор – с. 199), умер в 1899 году. И это ключевой момент, потому что человек, который долго жил в Екатеринбурге явно был бы наслышан о скандальных обстоятельствах гей-скандала, приведших к смерти Редикорцева:

https://ekburg.tv/articles/gorodskie_istorii/2018-04-25/delo_ekaterinburga._vekselja_dlja_geev_s_voznesenki
Всё же в патриархальном городе такие дела обсуждались десятилетиями. Так что вот прямое указание, что автор романа живой устной истории города начала XX века не знал и, видимо, сведения брал из книг и чужих мемуаров, куда история о том, что почтенный горный инженер не платил своим любовникам и угодил за то под суд, как излишне скабрезная, не попадала.
С. 210: Биография Соковича-Саковича любопытна. Дан его адрес: Госпитальный переулок № 6 . Адрес мог быть взят из книги генерала М.К. Дитерихса, где указан правильно: Госпитальная улица (а не переулок), № 6. Но у Дитерихса Сокович в годы войны – старший врач 5-й артиллерийской бригады, а в романе он всю войну провел в Екатеринбурге, где и познакомится с Юровским.
С. 219: очень интересный момент – биография отца Ивана Сторожева. – Написана необычно подробно для автора романа. Упомянута его якобы актерская карьера, после которой на государственную службу и в священники не брали. Но он действительно служил товарищем прокурора в Нижне-Тагильском заводе, после чего бросил судебную карьеру и стал священником. Впрочем, необязательно было жить в Екатеринбурге, чтобы это знать – Сторожев с семьей после гражданской войны жил в Харбине.
С. 225: Пишет про Окружной суд, что это здание мрачное своей архитектурой и окраской. Но это Дом Севастьянова – один из красивейших домов Екатеринбурга, с необычной для города и весьма красивой отделкой в стиле восточных дворцов. (См. ссылку в комментариях к с. 169-171 романа.) Назвать его мрачным точно не мог никто, видевший здание. Помянули Гермогена и вспомнилось, что ни разу в романе вроде как даже не упомянут Хохряков, а именно он увез Гермогена и его убил вместе с другими заложниками.
С. 229: о переименовании Екатеринбурга в Свердловск в 1918 году вряд ли бы говорили, в городе Свердлов вовсе не был настолько авторитетен, а рабочие его вообще не знали.
С. 237: часы на Вознесенском соборе. – Уже писал, что ни разу не встречал указаний, что таковые вообще где-либо были установлены в городе.
Общий вывод; Кочедаев знает маршрут от Тихвинского монастыря до дома Ипатьевых, верно описывает Таватуй. Достоверна история одноного полковника, но при этом Кочедаев ошибочно пишет, что он был убит. Неверно описаны вокзал (выдуман подземный туннель) и грузовая станция, куда привезли Николая II. Ошибочно описание окрестностей тюрьмы и Ивановского кладбища.
С моей точки зрения, автор романа в любом случае не жил долго в Екатеринбурге, город представляет плохо. Отдельные верные указания вполне могли быть взяты у оказавшихся в эмиграции екатеринбуржцев.
Внезапно подумалось, однако, пусть и совершенно ненаучно: а ведь описание Екатеринбурга становится логичным, если город видится глазами ребенка, живущего в восточной части города, рядом с Тихвинским монастырем. В кинотеатры и оперу его не водят, потому и развлечения в центре ребенку неизвестны; даже крайне популярный ипподром между городом и ВИЗом.
На плотинку не пускают – там же паровозоремонтные мастерские и пьяные хулиганы гуляют. Западный берег потому представляется плохо, а уж западная окраина с тюрьмой и кладбищем – местом вообще крайне далеким и инфернальным. Хотя полчаса пешего хода от центра, но для ребенка это очень далеко, особенно если туда запретили ходить.
Зато вот Тихвинский монастырь прописан хорошо и путь от него на север к усадьбе Харитонова понятен, видимо ходили отдыхать в парк. Рязановская церковь и усадьба Рязановых – недалеко от Тихвинского монастыря – место знакомое определенно. Каменный мост на нынешней Малышева и стоящий возле особняк Поклевского-Козелл знакомы, но дальше к центру места незнакомые и потому в романе особо не прописанные.
Понятно что запомнились поездки на Таватуй – и для ребенка естественно, что вокзал и грузовая станция (нынешний Шарташ) место непонятное и незнакомое, куда самому ходить нельзя, а со взрослыми не задержишься, сразу на поезд проходят. Потому не знаком красивый старый вокзал и не знакомы красивейшие и большие мельницы, что у вокзала, что у Исети – далеко от места жительства и детей туда не пускают.
Понятно, что ребенок мог запомнить отдельные байки, но будет как раз помнить их без особых подробностей, оттого и приходилось досочинять.
Всё это, конечно, ненаучная фантазия. «Ронжа» меня смущает, очень уж специфичное слово. А Кочедаев его знает и мимоходом использует. При этом ошибается в описании города, сочиняет кедры, которые только с Невьянска начинаются. Тут и задумаешься: ребенок-то птичку вполне мог запомнить, а город вспоминается отдельными частями…

Илья Репин. Портрет С.Ю. Витте. 1901-1903 гг. Третьяковская галерея. Фрагмент.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ


Почем мир во всем мiре?


Результатом деятельности С.Ю. Витте (об этом мы должны хорошо помнить!) была привязка Россию не столько к Франции или к Антанте вообще, но, прежде всего, к международному банковскому капиталу.
О мирных инициативах Императора Николая II сегодня хорошо известно не только во всем мiре, но и в России. Речь тут, прежде всего, идет о международном конгрессе в Гааге 1899 г. и конференции там же в 1907 г.



Дворец Мира в Гааге.

Эксплуатируя мирные устремления Императора Николая II, С.Ю. Витте предложил разработанную при его участии систему предотвращения войны, используя т.н. «финансовую дипломатию».


Адрес, поднесенный Императору Николаю II членами Гаагской конференции.

Мы недаром написали при участии. Витте действительно был «мотором» акции, но изобретателями были совсем иные люди. Среди инициаторов исследователи называют уже знакомого нам близкого Витте железнодорожного магната И.С. Блиоха (автора шеститомного теоретического труда по этой проблеме), кадетов М.М. Ковалевского, П.Н. Милюкова, князя П.Д. Долгорукова и др., а также неназванных «зарубежных единомышленников» (В.Г. Сироткин «Зарубежные клондайки России». М. 2003. С. 52-54).
Как считают современные исследователи, именно Витте удалось убедить Государя в необходимости создания мiровой валютной системы (Там же. С. 50).
Он же уговорил Царя принять во время первого Своего официального визита во Францию в 1896 г. «французского Ротшильда».
Специально с целью поддержания финансовых отношений с Россией Ротшильд вокруг своего «Банк де Ротшильд» создал целый синдикат, состоявший из французских банков и ссудосберегательных касс. В него входили: «Париба», «Лионский кредит», «Национальная сберкасса Парижа», «Сосьете женераль», «Национальный индустриальный и коммерческий кредит» и др. (Там же. С. 60).
Нет, не напрасно издавна в Европе Ротшильдов называли «королями евреев и евреями королей».
В 1898 г. Витте попытался развить успех в отношениях уже с английским Ротшильдом. В Лондон для переговоров он направляет С.С. Татищева, а в 1899 г. – своего особо доверенного банкира А.Ю. Ротштейна.
Осенью 1898 г. Сергей Юльевич приступает к усиленному зондажу банковских кругов США. Главными фигурами в переговорах становятся финансовый агент в Нью-Йорке М.В. Рутковский и вице-директор секретной Особенной канцелярии по кредитной части А.И. Вышнеградский (сын прежнего министра). Последнее обстоятельство подтверждает, что речь в США шла не только о займах, но и о создании консорциума мiровых банков для реализации сложившейся в среде еврейства и активно продвигаемой министром Российской Империи проекта международной валютной системы (Там же. С. 62).



Встреча С.Ю. Витте в Петербурге после заключения мира с Японией. Слева направо: П.Н. Дурново, П.М. Романов, С.Ю. Витте, барон Э.Ю. Нольде, М.И. Витте, генерал В.А. Дедюлин, П.Л. Епифанов, Д.И. Менделеев.

Практическое осуществление идей о всеобщем мире, подкрепленное созданием международной валютной системы, началось уже после окончательной отставки С.Ю. Витте со всех своих постов в 1906 г., при новом министре финансов В.Н. Коковцове. Именно с этой целью, по мнению авторов современных исследований, был осуществлен вывоз русского золота в США. В 1908-1913 гг. в Америку с подобным грузом пришло не менее 20 кораблей. Общие объемы вывезенного драгоценного металла неизвестны, также как и сама система его доставки. Достоверна лишь причастность к этим операциям упоминавшегося нами синдиката французского Ротшильда (Там же. С. 60, 67).
Однако из ставшего известным не так давно достоверного факта приблизительную оценку сделать все-таки можно. 12 января 1909 г в Гибралтар пришли два русских судна «Цесаревич» и «Слава». Доставленное на них золото было перегружено на американский пакетбот «Республика». Через две недели у атлантического побережья США он столкнулся в тумане с пароходом «Флорида» и затонул с золотом на борту. Общая сумма ушедшего в океанские глубины драгоценного металла составляла в ценах начала ХХ в. три миллиона долларов (Там же. С. 47, 60).
Вот и считайте…



Граф С.Ю. Витте в своем кабинете в Петербурге.

Впрочем, иного исхода просто не могло и быть: выиграть у того, кто составил правила этой игры, почти невозможно. Если вспомнить пример Петра Великого, то ведь там речь шла всё же о приобщении к наследству близкородственных нам западноевропейских народов, а не о продукте деятельности восточного племени, не просто с чуждым, но и открыто позиционируемым им враждебным нам (в отличие от азиатских народов вообще) менталитетом. Менталитетом, которого оно не желает менять. Толерантность, политкорректность – всё это понятия исключительно экспортные.
В течение прошлого и позапрошлого столетий из политики ушли не только такие нормальные в свое время понятия, как рыцарственность, благородство, честь, но даже и такие элементарные, которые, к счастью, еще встречаются в обыденной жизни, как честность и порядочность. Именно после этих метаморфоз о политике неизменно стали говорить как о грязном деле.
Опыт прошлого свидетельствует также, что использование приемов мiровых финансовых «наперсточников» особенно такой страной, как Россия, неминуемо приведет если не к краху, то к проигрышу. Ведь в таких делах Бог нам – не помощник.
Тем, кто думает иначе, напомним: вряд ли стоит обольщаться видимыми небольшими выигрышами в «Казино “Рояль”» (в настоящее время этот фильм 2006 г., к сожалению, уже подзабыт). Предусмотренные составителями правил игры, они служат исключительно тому, чтобы, вызвав азарт и усыпив опасения, затянуть в бездонную воронку.

Илья Репин. Портрет С.Ю. Витте. 1901-1903 гг. Третьяковская галерея. Фрагмент.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ


Зазеркалье


Приведенные нами случаи не оставляют места для восторгов ловкостью исполнителей описанных акций, но позволяют, на наш взгляд, отметить некую закономерность. Во всех приведенных случаях каждый раз была своя проигравшая сторона: Германия, Россия, Франция.
Однако было бы крайне неосмотрительно объяснить это только тем, что кто-то в каждом конкретном случае просто переиграл другого (был искуснее, ловчее, удачливее). Сегодня ты, а завтра я – слишком всё это просто. Важно, как нам представляется, другое: во всех столь разных случаях была одна и та же, пусть и неявная, выигрывавшая сторона. Именно эта последняя выбирала, к кому присоединиться в каждом конкретном случае, а, значит, определяла победителя, но только, разумеется, в соответствии со своими интересами.
Еще с юности С.Ю. Витте чувствовал, а, войдя во власть, узнал (позже, во время его контактов с представителями международного банковского капитала, это знание еще более в нем укрепилось) о существовании, по его собственному определению, «еврейского политического центра, центра всемiрного кагала, который путем таинственных нитей… управляет еврейством всего мiра» (А.А. Лопухин «Отрывки из воспоминаний (по поводу "Воспоминаний" гр. С.Ю. Витте)». М.-Пг. 1923. С. 85).



С.Ю. Витте.

В разговоре с А.А. Лопухиным Сергей Юльевич обмолвился об этом (а «обмолвился» неспроста: Алексей Александрович в Департаменте полиции ведал именно этим вопросом), но, кроме либерального смешка, ничего не получил в ответ. Разговор был оборван, а ведь министру было о чем поведать…
«В особо секретном железном шкафу, стоявшем до революции в кабинете директора Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов на Дворцовой площади в Петрограде, хранилось дело, о котором знали лишь очень немногие чины этого ведомства. […] Его можно было бы назвать “О попытке Русского Императорского Правительства идти к соглашению с международным еврейством на предмет прекращения революционной деятельности русских евреев”» (А. Давыдов «Воспоминания 1881-1955». Париж. 1982. С. 223).
Историю эту записал уже не раз упоминавшийся нами А.В. Давыдов. Ему, в свою очередь, поведал ее родственник Л.Ф. Давыдов, «когда он еще был директором Кредитной канцелярии и С.Ю. Витте был еще жив. Тогда же он показал мне самое “дело”» (Там же. С. 229).
Начало делу было положено еще в Царствование Императора Александра III. Характерно, что Государь поручил его не министрам внутренних или иностранных дел, а министру финансов, располагавшему связями в международном финансовом мiре. Дело продолжалось и в годы правления Государя Николая II.
Специально, будто бы, с этой целью на пост агента Министра финансов в Париже состоялось назначение А.Г. Рафаловича, «пользующегося полным доверием Министерства и обладающего большими средствами и знакомствами среди еврейских французских банкиров. […] …После долгой дипломатической подготовки ему, наконец, удалось иметь откровенный разговор с одним из французских Ротшильдов, который отнесся к поставленному вопросу скорее сочувственно, но указал на то, что в Париже сделать ничего нельзя, и посоветовал поговорить об этом в Лондоне. Однако начатый на ту же тему разговор с лондонскими Ротшильдами привел к тому же результату, с той только разницей, что русскому представителю было прямо и определенно указано, что с этим вопросом надо обратиться в Нью-Йорк к банкиру Шиффу».



Агенты Министерства финансов Российской Империи: в Париже – А.Г. Рафалович (слева) и в США – Г.А. Виленкин.

Далее за дело в Нью-Йорке принялся Григорий (Гарий) Абрамович Виленкин (1864–1930), сын царскосельского купца 1-й гильдии Абрама Марковича, зять американского финансиста Абрама Зелигмана, родственника американского банкира «русской революции» Якова Шиффа. Григорий Абрамович был немедленно назначен (в 1904 г.) агентом Министерства финансов в США с поручением вступить в переговоры с Шиффом.
«Благодаря своим родственным связям, – вспоминал А.В. Давыдов, – Г.А. Виленкину не надо было подготовлять почву для разговора и таковой состоялся очень скоро после его прибытия в Америку.



С.Ю Витте и Г.А. Виленкин (первый справа). Бостон 7 августа 1905 г.
http://kfinkelshteyn.narod.ru/Tzarskoye_Selo/Uch_zav/Nik_Gimn/NGU_GVilenkin.htm

Оказалось, что указание лондонских Ротшильдов были правильны и Шифф признал, что через него поступают средства для русского революционного движения. Но на предложение Г.А. Виленкина пойти на соглашение с Русским Правительством по еврейскому вопросу и, в случае успеха переговоров, прекратить денежную поддержку революции, Шифф ответил, что дело зашло слишком далеко и предложение Виленкина запоздало и, кроме того, с Романовыми мир заключен не может быть».


Яков Шифф (1847–1920), американский еврейский банкир русской революции.

Дело, таким образом, завершилось неудачей. Однако позднее, по словам А.В. Давыдова, «в более мелком масштабе оно было возобновлено несколько позже в Париже.
Одна светская дама, состоявшая на секретной службе у русского Министерства финансов, на одном балу заговорила на ту же тему с Морисом Ротшильдом, но получила от него тот же ответ: “Trop tard, madame, et jamais avec les Romanoff” [Слишком поздно, мадам, и никогда с Романовыми (фр.).]» (А. Давыдов «Воспоминания». С. 225-226).



Морис Эдмонд Карл де Ротшильд (1881–1957) – финансист и политик; представитель банковской семьи Ротшильдов во Франции.

Что касается созданной Витте системы зависимости России от иностранного капитала, а по существу от международных денег, то она была, безусловно, гибельна, прежде всего, для нашей страны.
Для мыслящих людей это не составляло никакой тайны. По словам статс-секретаря А.М. Безобразова, сказанным им еще в июле 1899 г., «Сергей Юльевич создал систему, которая и в мирное время не шла, тяжело ложилась на производительные силы страны, породила массу недовольных и обездоленных, – в военное же время, эта система невольно вызывает опасения в возможности государственного банкротства…» (В.М. Вонлярлярский «Мои воспоминания. 1852-1939». Берлин. 1939. С. 142).
Так всё и обстояло на деле.
После потрясений революции и войны с Японией Россия нуждалась в займах. «Так как предстояло сделать громадный заем, то было очевидно, что сие может быть сделано лишь при главенстве Франции. […] Во Франции в то время были две главнейшие группы синдикатов банкиров: одна называемая еврейскою, потому что во главе ее становился дом Ротшильдов, а другая – так называемая христианская, во главе которой стоял Credit Lyonnais…» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 2. С. 427).
Конечно, деление на еврейскую и христианскую группировки банкиров было весьма условным, рассчитанным на внешних. К тому времени в Европе деньги были уже в одних руках.
Старый знакомый Витте Альфонс Ротшильд «за несколько месяцев до того времени умер […] Покуда жил барон Альфонс, он находился во главе дела. Со смертью его первая скрипка перешла в руки лондонского лорда Ротшильда».
Посланный Витте в Лондон Рафалович вскоре привез неутешительный ответ: «Ввиду уважения, питаемого Ротшильдами к личности графа Витте как государственного деятеля, они охотно оказали бы полную поддержку займу, но не могут этого сделать, покуда в России не будут приняты меры к более гуманному обращению с русскими евреями, т.е. не будут проведены законы, облегчающие положение евреев в России» (Там же. С. 427).



Альфонс Джеймс де Ротшильд (1827–1905) – финансист; глава банковской семьи Ротшильдов во Франции.

Так постепенно на шее России стала затягиваться безпощадная удавка мiрового финансового капитала, ослабленная лишь в связи с планировавшейся мiровой войной, для ведения которой ее инициаторы нуждались в русском пушечном мясе.
А ведь еще в августе 1905 г. С.Ю. Витте хвалился: «…Продолжись война еще два года, он ручается, что не потребуется от нас дополнительных средств, настолько мы гарантированы» («Дневниковые записи С.Д. Шереметева о С.Ю. Витте» // «Отечественная история». 1998. № 2. С. 155). Это, между прочим, блестяще подтверждает мнение о Витте А.А. Половцова, высказанное еще 1894 г.: «Всё, что он говорит, весьма умно, но несколько самонадеянно и в подробностях исполнения подлежит весьма тщательному изучению» («Из дневника А.А. Половцова» // «Красный архив». Т. 67. М. 1934. С. 181).
Политика С.Ю. Витте привела после его ухода к опасности государственного банкротства.
Новый министр финансов В.Н. Коковцов, попытавшийся привлечь в качестве ходатая французского премьер-министра Мориса Рувье (1842–1911), возглавлявшего финансовый консорциум и тесно связанного с главой сионизма Теодором Герцлем (1860–1904), потерпел неудачу.



Морис Рувье и Теодор Герцль.

26 декабря 1905 г. Владимiр Николаевич телеграфировал из Парижа С.Ю. Витте: «Рувье имел дважды разговор с представителем дома Ротшильдов, в лице одного из молодых людей, а именно Джемса, пользующегося репутацией наиболее способного из всех; остальные двое больны и в отъезде. Рувье советовал настойчиво, в интересах Франции и ее политического положения, чтобы банкирский дом Ротшильдов принял участие в новой операции. Им обещана была первенствующая роль; несмотря на это, по сношении с остальными представителями дома, Джемс Ротшильд ответил решительным отказом. Рувье заявлял даже о готовности президента республики лично обратиться с тем же заявлением, но и это не помогло» («К переговорам Коковцова о займе в 1905-1906 гг.» // «Красный Архив». Т. 10. М.-Л. 1925. С. 17-18).


Барон Эдмонд Джеймс де Ротшильд (1845–1934) – финансист; младший сын основателя французской ветви Ротшильдов; горячий сторонник сионизма, покровитель движения по заселению евреями Палестины.

В отчете Комитету финансов В.Н. Коковцов подвел итог прервавшимся взаимоотношениям с Ротшильдами:
«…Необходимо дать себе ясный отчет в том, в чьих руках находится парижский денежный рынок и как организовано посредничество между нами и держателями наших бумаг. Как известно, издавна во главе парижского рынка в отношении русских фондов стоял дом Ротшильдов, но уже много лет тому назад, под влиянием чисто еврейского вопроса, этот дом отошел от активного участия в русских делах и еще задолго до войны с Японией, и то главным образом благодаря влиянию недавно умершего главы этого дома барона Альфонса Ротшильда, участие его ограничилось в удержании за собой принадлежавшего этому дому и его клиентам количества русских бумаг, без всякого затем содействия по выпуску новых займов» (Там же. С. 25. См. также: «Переписка В.Н. Коковцова с Эд. Нецлиным» // «Красный Архив». Т. 4. М.-Пг. 1923. С. 129-156).
В ответ на попытку сделать крупный заграничный заем без участия Ротшильдов, по словам министра иностранных дел графа В.Н. Ламздорфа (в секретной записке Императору 1906 г.), была вызвана «среди держателей русских фондов паника», сопровождавшаяся «постепенной их продажей». Всё это «не могло не принести, в конце концов, новых выгод тем же самым еврейским капиталистам и банкирам, заведомо и открыто, как, например, в Париже, игравшим на понижение русских ценностей» («Оккультные силы России». Под ред. А.Д. Балабухи. СПб. 1998. С. 677).
На этой слабости попытались сыграть и внутренние политические противники русского государственного строя. «…Наши революционеры, – писал о ставших ему известными событиях весны 1906 г. А.А. Половцов, – послали в Париж депутацию хлопотать об отказе [России в займе] со стороны Франции» («Дневник А.А. Половцева» // «Красный Архив». Т. 4. М.-Пг. 1923. С. 100).
Нам уже приходилось публиковать воспоминания о встрече по этому поводу одного из влиятельнейших русских масонов, В.А. Маклакова, с председателем Совета министров Франции, также вольным каменщиком, Клемансо (И.П. Якобий «Император Николай II и революция». С.В. Фомин «Боролись за власть генералы… и лишь Император молился». СПб. 2005. С. 699-702). К этой публикации мы и отсылаем заинтересовавшихся читателей.



Окончание следует.

Илья Репин. Портрет С.Ю. Витте. 1901-1903 гг. Третьяковская галерея. Фрагмент.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ


Плата за кровь


В общей сложности Витте был министром финансов около 11 лет.
Почти всё это время отнюдь не Правительство прибегало к помощи своего финансового органа, а само Министерство финансов пыталось манипулировать Правительством, под которым следует понимать, прежде всего, Государя. Именно в непрозрачности перед Государем и политической нечистоплотности самого Витте и состояла вся проблема.
Но сам Сергей Юльевич был в России лишь первопроходцем глобальной системы, в которой всё решали деньги международной банкирской мафии.
Специалистам известна финансовая афера по перекачке сбережений мелких французских держателей русских акций в Россию. Но не просто так, а, разумеется, под русскую кровь, которую России предстояло пролить в сражениях с германской армией за Францию «Великого Востока».
Скупка русских акций во Франции ко времени первой мiровой войны приобрела огромный размах. Каждая четвертая облигация на Парижской бирже ценных бумаг в 1910-1914 гг. происходила из России. Французы продавали дома, земельные участки, фамильные драгоценности, чтобы купить «царскую бумагу». (Нетрудно понять, кто тогда скупал ценности настоящие, а не мнимые.)
Выручка от продажи облигаций русских займов дала гигантскую сумму: 30 миллиардов золотых франков, 21 из которых перекочевал в Россию (См. работу наиболее крупного специалиста по русским займам во Франции: J. Freymond «Les emprunts russes». Paris. 1995).
Сработала не только финансовая приманка (14% годовых), спровоцировавшая небывалый рост слоя паразитирующих рантье; но и безпримерное по размаху лоббирование парижской прессы, на все лады расхваливавшей русские бумаги (В.Г. Сироткин «Почему “слиняла” Россия?» М. 2004. С. 130).



Трехпроцентная облигация в 125 рублей золотом Императорского Российского Правительства на предъявителя. 1891 г.

Кстати говоря, тесная связь с прессой, особенно при проворачивании разного рода финансовых операций, была отличительной чертой деятельности С.Ю. Витте. Недаром чиновник особых поручений Министерства финансов Иосиф Иосифович Колышко (1861–1938), которого современники называли не иначе как «клевретом Витте», обвинял впоследствии своего благодетеля в «эпидемическом распространении грюндерства и поощрения продажной печати (вроде газеты “Биржевые ведомости” С.М. Проппера)» (Ст. А.В. Чанцева в энциклопедическом словаре «Русские писатели 1800-1917». Т. 3. М. 1994. С. 32).
Специально исследовавший проблему русских займов во Франции проф. В.Г. Сироткин отмечает: «Почти вся парижская пресса (крупнейшая “Фигаро”, выходящая и поныне, “Тан” – ее с 1944 г. сменила “Монд”, “Пти журналь”, “Эко де Пари”, “Пти паризьен”, “Орор” и еще два десятка газет и журналов), не говоря уже о провинциальной – “Депеш дю миди” (Тулуза), “Марсельеза” (Марсель), “Свобода” (Лимож) и десятки других, не минуя и партийные издания (“Радикал” – орган правящей с 1901 г. партии радикалов и радикал-социалистов, из которой вышли “тигр Франции” Жорж Клемансо, активный сторонник дипломатического признания СССР в 1924 г. Эдуард Эррио и десятки других видных политиков довоенной и межвоенной Франции), профсоюзные (еженедельник “Синдикат”) и даже всемiрно известное телеграфное агентство “Гавас” (ныне его сменило “Франс пресс”) – все они были куплены Императорским Российским посольством в Париже…» (В.Г. Сироткин «Кто обворовал Россию?» М. 2003. С. 20).
Осуществлял же это «финансирование», разумеется, не посол, а доверенное лицо С.Ю. Витте в Париже небезызвестный А.Г. Рафалович.


Наша справка: Артур Германович (Абрамович) Рафалович (1853–1921) – финансист, экономист; агент Министерства финансов в Париже (1894-1917), происходивший из одесской семьи, тесно связанной с С.Ю. Витте.
Рафалович был вхож не только в министерские кабинеты и наиболее известные политические салоны в Париже. Его избрали членом-корреспондентом Французской академии, членом нескольких научных сообществ (политэкономии, статистики и т.д.); наградили орденом Почетного легиона 1-й степени.



Артур Германович Рафалович.

Как выяснилось, только за три осенних месяца 1904 г. французские журналисты получили через него наличными 3 245 600 золотых франков (В.Г. Сироткин «Почему “слиняла” Россия?» С. 129-130).
Осуществлять С.Ю. Витте первые займы во Франции помогал уже не раз упоминавшийся нами П.И. Рачковский (А.Н. Борисов «Особый отдел Империи» СПб.-М. 2001. С. 167). В течение 17 лет, начиная с лета 1884 г., он заведовал заграничной агентурой Департамента полиции в Париже. Годовое жалование его составляло 12 тысяч рублей. Прибавьте к этому 90 тысяч рублей, отпускавшихся ему каждый год на секретные расходы.
Однако вовсе не эти суммы создали солидное состояние П.И. Рачковского, не на эти деньги была приобретена им роскошная вилла под Парижем в Сен-Клу.
Прочные дружественные отношения связывали его с французскими министрами: иностранных дел Флурансом и Делькассэ, внутренних дел Констаном, и даже с премьер-министром Рувье и самим президентом Э.-Ф. Лубэ.
Член организованной в 1917 г. Комиссии по разбору архивов бывшей заграничной агентуры Департамента полиции проф. В.К. Агафонов писал: «…Мне рассказывали, что в президентском дворце Лубэ предоставил Рачковскому особую комнату, где глава российского полицейского сыска останавливался запросто, когда приезжал в Париж» (В.К. Агафонов «Парижские тайны Царской охранки». М. 2004. С. 61).
Благодаря таким связям и личным способностям Рачковскому удалось сыграть большую роль в подготовке франко-русского союза, как справедливо отмечали, «доселе еще недостаточно выясненную». Во всяком случае, как это ясно теперь, не без помощи самой грязной провокации, при участии, как утверждали в Министерстве внутренних дел, «недостойных авантюристов» (А.Н. Борисов «Особый отдел Империи». С. 147, 163, 168-169, 170-172; С.Г. Сватиков «Русский политический сыск за границей». М. 2002. С. 182).
Официальный Петербург и Париж Рачковский имел обыкновение пугать «нигилистами» и «террористами», при этом подавая себя как единственного спасителя от них (Р.Ш. Ганелин «“Битва документов” в среде Царской бюрократии. 1899-1901». С. 219).
В 1905 г. П.И. Рачковский (вернувшийся к тому времени после трех лет отставки на службу) при помощи сохранившихся старых связей помогал французскому правительству «преодолеть общественное негодование» в связи с т.н. «кровавым воскресеньем» в России.
«Как писал Рачковскому его агент Матушевский, – отмечает петербургский историк Р.Ш. Ганелин, – 4 февраля 1905 г. французское правительство было готово содействовать займу негласно. Замысел состоял в том, чтобы посредством созданной с участием агентуры Рачковского голландской финансовой группы придать займу такую форму, будто “французское правительство официально не при чем”. “Они Вам будут благодарны, потому что Вы их вытянете из затруднительного положения […] поймет и господин Коковцов, что его по-настоящему выручили Вы”, – обещал Рачковскому Матушевский» (Там же. С. 246-247).



Петр Иванович Рачковский.

Помимо прямых обязанностей, работал Петр Иванович, «ориентируясь на французские интересы», не забывая, разумеется, и о личных. В 1903 г. в вину ему были поставлены и аферы в отечестве: «Участие… в устройстве из-за личной выгоды разных иностранных коммерческих предприятий в России» (В.К. Агафонов «Парижские тайны Царской охранки». С. 62; С.Г. Сватиков «Русский политический сыск за границей». С. 183).
Помощником и защитником Петра Ивановича во многих его рискованных предприятиях был, несомненно, Сергей Юльевич. Об этом свидетельствуют слова П.И. Рачковского из письма партнеру по сыскной части и по аферам и мошенничеству в области предпринимательства М.М. Ляшенко, сказанные им о С.Ю. Витте («наш великий поручитель всех возможных задач»), а также кличка, данная Рачковским Сергею Юльевичу: Посредник (Р.Ш. Ганелин «“Битва документов” в среде Царской бюрократии. 1899-1901». С. 221, 222).
Впоследствии сохранившиеся в русских архивах документы были использованы большевиками для морального обоснования отказа выплат по «царским долгам», а также для дипломатического шантажа продажных французских политиков.
В ноябре-декабре 1923 г. газета французских коммунистов «Юманите» начала скандальную публикацию некоторых документов, не оглашая, правда, главных имен. Впрочем, главное имя с русской стороны было всё же названо – агент Министерства финансов Российской Империи А.Г. Рафалович. Многие высокопоставленные французы с трепетом вспоминали в те дни имя общительного и вкрадчивого Артура Германовича. Сам он в 1921 г. мирно скончался, но бумаги его были целы. Да и наследники, оказалось, были живы. В 1923 г., напоминала «Юманите», для них были открыты секретные счета в Paribas, Banque de Paris и «Алжирском кредите» (В.Г. Сироткин «Кто обворовал Россию?» С. 22).
Именно угроза опубликовать полные списки французских политиков и журналистов, участвовавших в афере, а не какое-то мифическое сверхискусство красных дипломатов, вынудило Францию признать в 1924 г. СССР. Рассказывали, что Л.Б. Красин специально для сговорчивости своих партнеров по переговорам привозил в Париж секретное досье на всех купленных французских политиков и крупнейших журналистов.
Что касается одураченных простых французов, то те после второй мiровой сбывали всю эту красивую «царскую бумагу» за гроши парижским букинистам. Но покупателями ее тогда, думается, были не одни лишь коллекционеры и любители старины. Это становится очевидным сегодня, когда по старым обязательствам начинаются выплаты...



Продолжение следует.

Илья Репин. Портрет С.Ю. Витте. 1901-1903 гг. Третьяковская галерея. Фрагмент.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ


Финансовый удар


Амбициозность Витте припомнили ему вскоре после его отставки со всех постов.
«Министерство финансов, – писало 24 апреля 1910 г. “Новое время”, – оказалось […] государством в государстве. Оно командовало собственным войском, имело свой собственный флот под особым флагом, свои железные дороги за пределами Империи, своих дипломатических представителей. Под скромным наименованием коммерческих или финансовых агентов Министерство финансов, начиная с 1893 г., держало за границей своих собственных посланников».
И это вовсе не было преувеличением. Действительно, Витте располагал «весьма разветвленной сетью своих постоянных представителей в столицах крупнейших стран мiра.
Институт коммерческих агентов русского Министерства финансов за границей был учрежден еще в 1848 г. […] Сразу же после вступления на пост министра финансов Витте принялся за реорганизацию этого института, влачившего до того жалкое существование. […] …Помимо Парижа, Лондона и Берлина, было открыто агентство в Вашингтоне […] Вслед за тем были учреждены агентства в Константинополе, Брюсселе, Иокогаме, а позднее и ряде других городов. В октябре 1898 г. коммерческие агенты были переименованы в агентов Министерства финансов и причислены к составу русских посольств и миссий с распространением на них всех тех прав и преимуществ, которыми пользовались за границей военные и морские агенты.
На должности агентов Витте назначил лиц, пользовавшихся его полным доверием и, как правило, имевших связи в промышленных или финансовых кругах тех стран, где им предстояло работать» (Б.В.Ананьич, Р.Ш. Ганелин «С.Ю. Витте и его время». С. 83-84). Имена их уже назывались и еще прозвучат в нашей публикации.
Таким образом, Витте обзавелся собственной дипломатической службой.
Вот что решился рассказать незадолго до кончины непосредственный участник внешнеполитических манипуляций министра финансов Александр Васильевич Давыдов (1881–1955), потомок двух декабристов-масонов С.П. Трубецкого и А.В. Давыдова, сам также вольный каменщик высокого посвящения (33 градус). Цитатой из его воспоминаний мы начали нашу публикацию.



Александр Васильевич Давыдов.

У С.Ю. Витте, по словам А.В. Давыдова, «были во всех крупных иностранных финансовых центрах свои корреспонденты в лице первоклассных банков и банкиров, через которых оно могло оказывать необходимое влияние».
Финансовым органом, который «ведал этим специальным делом», была Особенная Канцелярия по кредитной части (или кратко: Кредитная Канцелярия), находившаяся в составе Министерства финансов. Сергей Юльевич не был создателем ее как таковой. Первоначально она ведала заключением государственных и железнодорожных займов и надзором за частными кредитными учреждениями. С приданием ей С.Ю. Витте новых функций в ее состав входили не просто опытные работники, но исключительно «лица, пользующиеся полным доверием начальства». Возглавил его «блестящий ученик Витте» Л.Ф. Давыдов.
Наша справка: Леонид Федорович Давыдов (1866-1941) – действительный статский советник; камергер (1909). Член правления Русско-Китайского банка (1899), вице-директор (1905), а впоследствии директор Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов (1908-1914). (Под его началом до 1912 в этой канцелярии служил и сам автор воспоминаний А.В. Давыдов.) Затем директор Русского для внешней торговли банка.
Прошлое его было весьма примечательно. Состоя в руководстве Русско-Китайского банка, Л.Ф. Давыдов, по свидетельству современника, «на десятки миллионов проворовался …в Русско-японскую войну […] и предавал в руки японцев все русские транспорты, посылавшиеся из китайских портов с припасами в осажденный тогда Порт-Артур.
По обнаруженным преступлениям его была назначена комиссия генерала [П.А.] Фролова, которая предъявила ему обвинение по 52 пунктам – делам предательства, из которых каждое заслуживало виселицы.
Общий тип этих 52 “продаж Родины” был таков: судно грузилось в Шанхае 1500 тоннами припасов, заходило по пути в Читу или Киао-Чао, там принимало еще 1500 тонн грузу, затем шло “прорываться” в Порт-Артур, тут, конечно, попадало в руки японцев, всегда в одном месте; японцы отводили приз в свой порт, там о нем оставлялся точный протокол и опись груза и из официальных японских документов затем оказывалось, что транспорт имел всего тоннажа 1500, а погружено на него было 3000 т. и груз был – железный лом и гнилые мешки!
При помощи еврейских банков и золота Л. Давыдову удалось притушить это дело, но без помощи Гучкова он в последней низости по этому обвинению все-таки не обошелся! Обелял его, предателя и 52 раза изменника, в Государственной думе все тот же старообрядец Гучков-Лурье» (Ф.В. «Письма экономиста. Письмо шестое» // «Двуглавый Орел». Вып. 31. Берлин. 1922. 1/14 июня. С. 36-37).



Александр Иванович Гучков (1862–1936). Фото 1910 г.

Оказавшись в эмиграции, с 1923 г. управлял Русским для внешней торговли банком в Париже. Информацию об этом семействе см. в нашей публикации:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/87394.html
По словам уже цитировавшегося нами мемуариста (его ближайшего родственника), Леонид Федорович Давыдов «сам занимался приемом кандидатов на службу. После определенного срока обучения наиболее способные из них получали годовую заграничную командировку за счет казны для изучения банковского дела. Они должны были также познакомиться с “кухней” биржи, узнать методы и особенности работы отдельных банков, познакомиться с крупными представителями финансового мiра, их психологией и степенью влияния на них правительственных кругов. Все эти сведения были необходимы для проведения тех секретных операций, которые входили в функции Кредитной Канцелярии».
Об одной из таких «секретных операций» поведал в изданных его родственниками посмертно воспоминаниях А.В. Давыдов.
Итак, пришло время, и Александр Васильевич Давыдов был послан своим родственником для обучения в берлинский банк Мендельсонов, «верных агентов русского Министерства финансов, оказавших много важных услуг С.Ю. Витте». Хозяева банка братья Роберт и Франц Мендельсоны и их двоюродный брат Павел Мендельсон-Бартольди (внук композитора) были «умнейшими, тонкими и воспитанными в старых традициях людьми». Их associé Фишель считался «самым умным банкиром Европы». Иностранным отделом банка заведовал Лебу. Обучение «всем “арканам” банковского искусства», по словам А.В. Давыдова, происходило исключительно в Зеленой комнате/Das Grüne Zimmer – «небольшой хорошо обставленной комнате без окон, освещавшейся верхним светом, с зелеными обоями и мебелью, обитой зеленой кожей».



Издательская обложка и титульный лист первого издания воспоминаний А.В. Давыдова (Париж. 1982).

«После семимесячного пребывания у Мендельсонов, – вспоминал А.В. Давыдов, – я был послан в Париж, где пять месяцев работал в Banque de Paris et des Pays-Bas. К концу моего пребывания в Париже, в августе 1911 г., международная политическая атмосфера была напряжена из-за Агадирского инцидента, и на бирже раздавались призывы: “A Berlin, à Berlin!”».
Здесь мы прервем мемуариста, чтобы напомнить о сути дела. Как и другие Марокканские кризисы, этот кризис был порожден стремлением Франции, захватившей в 1830 г. Алжир, а в 1881 г. Тунис, прибрать к рукам и соседнее Марокко. Этому, однако, препятствовала Германия, находившаяся, правда, в результате блоковой политики в изоляции. В 1911 г., после оккупации в апреле французскими войсками столицы Марокко, Германия направила в июле в марокканский порт Агадир канонерскую лодку «Пантера». Острейший кризис разрешился подписанием франко-германского соглашения. В марте 1912 г. Марокко было объявлено французским протекторатом. Считается, что чашу весов в пользу Франции склонило «твердое заявление Английского правительства» и воздействие на Берлин русской дипломатии.
Но далее: «Весь сентябрь политическое положение в Европе продолжало оставаться напряженным. Созванная для разрешения конфликта международная конференция топталась на месте: Германское правительство держало себя вызывающе, как всегда, не веря, что Англия в своей поддержке Франции прибегнет в случае провала конференции к решительным действиям. В русских правительственных кругах царили пессимистические настроения, и Министерство иностранных дел не исключало вероятности вооруженного столкновения.
Иначе смотрели на положение финансовые круги и, в частности, Л.Ф. Давыдов. Он был убежден, что Германия на конференции блефует. Весь инцидент, по его мнению, был плодом одной из фантазий легкомысленного Императора Вильгельма II, никогда не встречавшего возражений со стороны слабого и неумного канцлера Бетман-Гольвега. Л.Ф. Давыдов, кроме того, знал, что финансовое положение Германии не благоприятствовало развязыванию войны. От его внимания не ускользнуло и имевшее место в то время сильное недовольство среди немецких рабочих, выражавшееся в стачках и демонстрациях вокруг Берлина. Наши друзья из числа немецких банкиров сообщали нам, что действия Германского правительства не находят сочувствия ни у них самих, ни в широких кругах населения.
В связи с этим у Л.Ф. Давыдова возник план оказания финансового давления на Германию с целью ослабления агрессивности правительства Вильгельма II. Л.Ф. Давыдов, однако, понимал, что проводить этот план в жизнь надо было так, чтобы русское Министерство иностранных дел оставалось совершенно в стороне и даже не было бы в курсе мероприятий Министерства финансов. Действия последнего должны были являться как бы логическим результатом создавшегося по вине Германского правительства напряженного положения.
24 сентября 1911 г. я был вызван Л.Ф. Давыдовым. Когда я вошел в его кабинет, он сказал мне:
– Пришло время показать, чему вы научились в Берлине. Я [sic!] нахожу необходимым ослабить воинственное настроение Германского правительства и умерить его тон на конференции с помощью финансов. У нас сейчас на счетах в Берлине около 200 миллионов марок. Надо пригрозить переводом их во Францию. Вы должны помочь мне [sic!] в технике приведения в исполнение моего [sic!] решения.
– Как вы знаете, – ответил я, – в Берлине конец каждого триместра является временем расчета по срочным биржевым сделкам, особенно валютным, а также временем платежей по торговым, квартирным и арендным договорам, т.е моментом такого большого напряжения денежного рынка, что Рейхсбанку разрешается в это время безпошлинно увеличивать свою банкнотную эмиссию на 200 миллионов марок. Вам также известно, что в связи с рабочими волнениями и промышленными затруднениями это сентябрьское “ultimo” будет особенно тяжелым, принимая к тому же во внимание угрозу войны. По моему мнению, надо послать 28 сентября Мендельсонам телеграмму с запросом о том, на каких условиях они могли бы взять на себя операцию перевода всех наших активов из Берлина в Париж. Телеграмму эту надо послать не раньше и не позже 28-го, чтобы не дать Германскому правительству парировать наш удар.
– Я согласен, – ответил мне Л.Ф. Давыдов. – Скажите, что же произойдет, когда Мендельсоны получат нашу телеграмму?
– Прочтя телеграмму, Фишель пойдет в ‘Зеленую комнату’, вызовет по телефону Министерство иностранных дел и сообщит кому следует ее содержание, добавив к этому комментарии, о которых нетрудно догадаться. Через 24 часа мы получим от Мендельсонов чисто деловой ответ. Вы же, сейчас не могу точно сказать, какими путями, узнаете в Петербурге о реакции Германского правительства на нашу угрозу.
Всё вышло даже лучше, чем мы предполагали. На посланную нами телеграмму на другое утро пришел ответ Мендельсона с согласием исполнить наше поручение, конечно, на невыгодных для нас условиях. Затем, когда в 11 часов Л.Ф. Давыдов пришел в канцелярию, в приемной его уже ждал г. Лансгоф, постоянный представитель Вюртембергского банка в Петербурге, воскликнувший: “Что вы делаете, ваше превосходительство? Вы хотите нас разорить! Нельзя в эту минуту наносить такой удар немецкому денежному рынку!” Л.Ф. Давыдов просил Лансгофа успокоиться и объяснить причину его волнения. Оказалось, что Лансгоф получил от своего банка телеграфное распоряжение немедленно сообщить Л.Ф. Давыдову, что реализация угрозы Кредитной Канцелярии вызовет катастрофические последствия как для Вюртембергского банка, так и для других банков. Л.Ф. Давыдов сухо ответил Лансгофу, что он не может обсуждать с ним меры, которые русское Министерство финансов считает необходимым принять. Лансгоф покинул канцелярию неудовлетворенным и в большом волнении.
Только что закрылась за ним дверь, как Л.Ф. Давыдову доложили о приходе советника Германского посольства фон Луциуса. Луциус вошел в кабинет с любезной светской улыбкой на лице. “Что это вы затеяли, милый друг? – спросил он Давыдова. – Зачем вы доставляете нам такие неприятности? Разве вы не знаете, что русским деньгам в Берлине ничего не грозит?”
С такой же любезной улыбкой Л.Ф. Давыдов спросил немецкого дипломата, в каком качестве он сделал ему удовольствие своим посещением? И сам ответил на свой вопрос: “Если вы пришли официально, как советник посольства, то ошиблись подъездом. Канцелярия Министерства иностранных дел находится рядом, на той же Дворцовой площади. Если же вы пришли, как друг, то хотя я и не имею права говорить с вами по этому делу, всё же по дружбе сообщу, что моей обязанностью является принятие мер для сохранения русских казенных денег, когда, по моему мнению, такой сохранности грозит опасность. Не мое дело входить в рассмотрение международных споров, но мой долг – делать из них те выводы, которые относятся к деятельности моего ведомства”.
Фон Луциус стал уверять Л.Ф. Давыдова, что всякая опасность войны устранена и что на конференции удалось прийти к соглашению.
Нигде в печати об угрозе русского Министерства финансов не было сказано ни слова, и лишь через два месяца в специальном немецком журнале “Die Bank” было сказано, что, приведи в сентябре 1911 г. Русское Правительство в исполнение свою угрозу, немецкий денежный рынок постигла бы катастрофа».
В описанном случае бросаются в глаза сразу несколько весьма существенных особенностей. Прежде всего, это неупоминание в связи с имевшей серьезное значение акцией имени правящего Государя, прерогативой которого, как известно, неизменно считалась внешняя политика. Правда, в эпоху последнего Царствования уже была явственна замена традиционной Династической политики политикой блоковой, основы которой были заложены еще при Императоре Александре III.
Последними всплесками традиционной линии было подписание в Бьорке 11 июля 1905 г. во время свидания Царя и Кайзера русско-германского соглашения и интенсивная личная их переписка летом 1914 г. (Обе эти попытки предотвратить вступление России в роковую для нее войну были, как известно, успешно нейтрализованы отечественными антантофилами, включая ближайших родственников Царя.)



Встреча двух Императоров в Бьорке.

Всё это, повторяем, имело место, однако в нашем-то случае, в связи с проведением Министерством финансов в сентябре 1911 г. описанной акции, Император вообще находится как бы вне игры и на уровне инициативы, и проведения ее в жизнь.
Ничего не знал об этом, судя по его воспоминаниям, и министр иностранных дел С.Д. Сазонов, отличавшийся, как известно, антантофильством и англоманией.
Однако еще более интересным представляется, на наш взгляд, факт автономного функционирования Кредитной канцелярии через пять лет после того, как ее крестный отец, граф С.Ю. Витте вынужденно оставил все государственные посты. Его Канцелярия не только выжила и сохранила заданные через него функции, но и работала в одобренном им когда-то кадровом составе. Всё это заставляет сильно сомневаться, что она была вполне управляема новыми министрами финансов.



Продолжение следует.

Илья Репин. Портрет С.Ю. Витте. 1901-1903 гг. Третьяковская галерея. Фрагмент.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ


Министр-маклер (окончание)


Смерть Ротштейна, а вслед за ней последовавшая отставка с министерского поста его покровителя Витте «стали тем рубежом, за которым руководство столичными банками стало переходить в руки следующего поколения банкиров.
К управлению Петербургским Международным банком приходит А.И. Вышнеградский, сын [покровителя С.Ю. Витте] министра финансов и бывший вице-директор Кредитной канцелярии. […] В руководстве Сибирского банка все большее значение приобретает М.А. Соловейчик, первоначально деливший власть в правлении с мужем своей сестры В.Л. Лунцем, дядей последнего Э.С. Манделем и братом жены А.И. Вышнеградского Я.И. Савичем» (С.Г. Беляев «Петербургские банкиры в начале ХХ в.» // «Из глубины времен». Вып. 6. 1996. С. 6-7).
Таким образом, управление банками приобретало резко выраженный еврейский семейный характер.



А.И. Вышнеградский (слева) с другом, художником Э.О. Визелем.
Александр Иванович (1867–1925) – чиновник особых поручений Министерства финансов, банкир, предприниматель. В 1897–1905 вице-директор Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов. Член правления Русско-Китайского банка (1902-1910); директор-распорядитель и член правления Санкт-Петербургского международного коммерческого банка (1906-1917). Камергер (1905). Действительный статский советник (1915). В эмиграции во Франции, скончался в Париже.


Даже последующий (в 1906 г.) уход С.Ю. Витте с правительственных постов вовсе не означал отказ его от дальнейшего влияния на финансовую политику России. Следы таких попыток видны на примере его взаимоотношений с одним из своих сотрудников, к которому он даже в своих известных нелицеприятными характеристиками мемуарах проявлял редкостное благоволение («выдающийся финансист»).
Речь идет о А.И. Путилове (1866–1940), главе Общества Путиловских заводов. С 1890 г. Алексей Иванович служил помощником юрисконсульта в Министерстве финансов, с 1900 г. исполнял обязанности заместителя директора канцелярии и секретаря С.Ю. Витте, с 1902 г. был директором Общей канцелярии министра. Характерно, что даже после того как Сергей Юльевич ушел с поста министра, А.И. Путилов продолжал его информировать о всех новостях в финансовом ведомстве и даже участвовал в борьбе в интересах своего бывшего шефа (С.Г. Беляев «Алексей Иванович Путилов» // «Из глубины времен». Вып. 10. СПб. 1998. С. 141).
Сразу же после объявления Манифеста 17 октября 1905 г. в кабинете граф С.Ю. Витте он занял пост товарища министра финансов. Это была высшая точка в официальной государственной карьере Алексея Ивановича, закончившейся вместе с отставкой в апреле 1906 г. кабинета его патрона.
Будучи управляющим Дворянским и Крестьянским банками, Путилов участвовал в подготовке Столыпинской реформы. Своим предложением ввести принудительный выкуп части помещичьих земель он вызвал сильное недовольство Императора Николая II, после чего вынужден был подать в отставку.
Перейдя на частную службу, А.И. Путилов участвовал в руководстве акционерных обществ. В 1908 г., после слияния Северного банка с Русско-Китайским (членом которого он состоял с 1905 г.), он становится директором-распорядителем (председателем правления) Русско-Азиатского банка.



Алексей Иванович Путилов был миллионером, одним из ведущих финансистов и промышленников Российской Империи. Еще в 1896 г. он был посвящен в масоны во французской ложе «Космос». Оказавшись в эмиграции, он финансировал создание в 1921 г. в Париже масонского капитула «Астрея», посещая его заседания. Кроме того Путилов был членом-основателем еще трех масонских лож для эмигрантов из России.

В отличие от министра финансов В.Н. Коковцова, А.И. Путилов был прекрасно осведомлен о попытке в конце 1911 г. поставить во главе этого крупнейшего русского коммерческого банка графа С.Ю. Витте. По мнению французских банкиров, «никогда русское правительство не оставит банк, во главе которого будет Витте». Были, разумеется, и другие резоны. Но, как бы то ни было, инициатива закончилась ничем…
Весьма характерны политические взгляды этого сохранявшего верность Витте человека в годы Великой войны, активное участие его в масонских ложах, а также близкие его отношения с Л.Б. Красиным и некоторыми другими большевиками, принесшие ему, уже в эмиграции, некоторые неприятности (М. Палеолог «Дневник посла». М. 2003. С. 306-307; С.Г. Беляев «Алексей Иванович Путилов». С. 148, 150-151).
Другим крупным деятелем Русско-Азиатского банка, проводившим экспортно-импортные операциями, был А.Л. Животовский, один из четырех братьев-дельцов, выходцев из черты оседлости из-под Киева.
В течение 15 лет этот помощник провизора стал миллионером, войдя в состав предпринимательской элиты России. Представителем А.Л. Животовского в Японии был знаменитый впоследствии английский шпион Сидней Рейли, по происхождению одесский еврей. В агентурных документах Департамента полиции он проходил под именем «Патриарх».



Абрам Лейбович Животовский (1869 – ?) – петербургский купец 1-й гильдии; член специального консорциума Русско-Азиатского банка (1912); сотрудничал с «Америкэн Металл Компани» и нью-йоркским «Нэшнл Сити Бэнк». Компаньон А.И. Путилова.

Интересно, что Абрам Животовский вместе с братом Давидом открывали собою список из 385 человек, причастных к делу известного масона князя Д.И. Бебутова, подозревавшегося Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства в связях с немцами. В списке значились Александр и Альфред Горациевичи Гинцбурги, Н.Н. Кутлер, Э.Л. и Г.Л. Нобели, А.И. Гучков, В.А. Маклаков, М.М. Ковалевский, С.Ю. Витте и др. Тесные деловые отношения у Животовского установились с банкирами Морганом и Паулем Варбургом.
Именно А.Л. Животовскому, возвращаясь в 1917 г. в Россию из эмиграции, телеграфировал Л.Д. Троцкий. Дело в том, что Абрам Львович приходился «творцу русской революции» дядей (он был братом его матери).
Эмигрировав после октябрьского переворота 1917 г. за границу, А.Л. Животовский сохранял (и в немалой степени благодаря своему высокопоставленному родственнику) экономические связи с советской Россией. В эмигрантской печати упоминается его попытка вместе со своими братьями (Тимофеем/Тевелем, Давидом и Илларионом) и прочими еврейскими дельцами (Высоцким, Златопольским, Добрым, Цейтлиным, Лесиным и другими) создать в Париже замаскированный советский банк (Ф.В. «Письма экономиста. Письмо шестое» // «Двуглавый Орел». Вып. 31. Берлин. 1922. 1/14 июня. С. 37-38).
Историю эту «раскопал» современный петербургский историк А.В. Островский (А.В. Островский «О родственниках Л.Д. Троцкого по материнской линии» // «Из глубины времен». Вып. 4. СПб. 1995).
Что касается Витте, то список, как говорится, можно продолжить и еще.
В свое время Сергей Юльевич писал о своих «личных хороших отношениях с главою дома Ротшильдов, который всегда являлся главою синдиката по совершению русских займов, когда в них принимали участие еврейские фирмы» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 2. С. 412). В конце в 1850-х гг. в Петербурге зафиксировано первое, по крайней мере легальное, появление поверенного Ротшильда, претендовавшего на положение придворного банкира.
По свидетельству статс-секретаря А.А. Половцова, «на первых же днях нового Царствования [Императора Николая II] Витте заключает заем со всеми домами Ротшильдов» («Из дневника А. А. Половцова» // «Красный Архив». Т. 67. М. 1934. С. 178). Связи с Альфонсом Ротшильдом С.Ю. Витте получил, с одной стороны, по наследству от своего предшественника министра финансов И.А. Вышнеградского, с другой, – помогли родственные связи со стороны жены. И еще вопрос, что фактически имело бо́льший вес.
Прибавьте к этому тесные отношения, и даже дружбу, С.Ю. Витте с владельцами берлинского банка Мендельсонами, и вряд ли кому-либо покажется (даже и на основе этих далеко не полных фактов) таким уж невероятным утверждение о том, что «министр-маклер» (такое было у Витте прозвище) постепенно, но вполне последовательно передавал экономическую власть в стране финансовому интернационалу.



Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

April 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner