?

Log in

No account? Create an account



Было время, когда мне приходилось бывать здесь довольно часто. В последний раз – летом 1993-го, когда, по благословению настоятельницы Пюхтицкого монастыря матушки Варвары, состоялось прощание с русскими паломниками.
Тогда как раз вводились визы, устанавливалась граница, вновь пролегал рубеж, который – сегодня мы об этом часто забываем – когда-то спас Пюхтицы, как и Печоры, также оказавшиеся в Эстонии, от закрытия и разграбления большевиками. (Собственно, это, да еще Рижский, и были те три единственные православные обители в нашей стране, так никогда и не прерывавшие свою монашескую жизнь.)



В Пюхтицах в Успеньев день.

С собой я вёз несколько пачек только напечатанного составленного мною сборника «Россия перед Вторым пришествием». (Их весьма неохотно пропустили новые эстонские пограничники.) В книгу вошло и пророчество отца Иоанна Кронштадтского о Пюхтицах. Порезав при освящении храма палец, он предрек: «Обитель эта будет стоять до скончания века, и на этой горе кровь прольется за Христа, мученики будут».
…Матушка Варвара была книгочеей. Очень любила она Сергея Александровича Нилуса. На этой почве мы сошлись и вели долгие незабываемые разговоры. Я как раз тогда собирал материалы для выпущенного два года спустя вместе с Р.В. Багдасаровым двухтомника «Неизвестный Нилус», который потом и подарил матушке во время одной из наших встреч в Москве.



Матушка Варвара в гостиной игуменского корпуса у портретов Батюшки Иоанна Кронштадтского и пюхтицких настоятельниц.

Помню, что в тот последний свой приезд я встретился с матушкой не сразу. В монастыре ее не было. Она плавала на лодке к своему духовному отцу старцу Николаю (не в последний ли раз таким образом?). Сестры волновались: брать или нет эстонские паспорта. Позиция тогдашнего духовника обители успокоению не способствовала. И вот матушка решила плыть за благословением к отцу Николаю… Старец его и дал: паспорта брать!



Несколько несогласных вместе с духовником оставили потом обитель. Ну, а мы оказались последними, кто приехал, как раньше, без визы. И с нами – прощались…
В трапезном храме, который освещал когда-то Кронштадтский Праведник, были накрыты столы: ослепительно белые скатерти, постная, но обильная снедь. Во главе матушка, олицетворявшая любовь, справедливость и надежность – качества, необходимые всегда, но особенно сейчас…



Матушки Варвара (справа) и Георгия (настоятельница Горненской обители на Святой Земле) в молодости в Пюхтицах.

Вскоре после трапезы начался разъезд. Отъезжали автобусы. И нас осталось всего несколько человек, а день-два спустя, вообще только трое: мы с женой и дочка…
Последняя всенощная в полупустом огромном соборе с большими иконами Пресвятой Богородицы, многие из которых афонских писем, хором сестер, поющих как бы собственным дыханием. Дорога через кладбище обители на источник. Последнее погружение в его воды…



Фотография с матушкой на память у Никольской часовни.

Перед отъездом матушка подарила нам машинопись слова епископа Серафима (Звездинского) на постриг Татьяны Фоминой (так же звали и нашу дочь) в Аносиной пустыни, что привело нас некоторое время спустя в этот только что тогда возобновлявшийся подмосковный монастырь и к созданию нашей книги «Женская Оптина» – об истории этого монастыря, рассказанной самими сестрами этой обители, подвизавшимися там в разное время.
И вот более чем четверть века спустя – новая встреча. Дочка, ездившая с нами тогда, с мужем и уже ее тремя дочерьми вновь оказалась в той самой Пюхтице.
И новые фотографии на память…



























Место упокоения матушки Варвары.


На монастырском кладбище.


Встреча через 26 лет... Вечная память!



Один из знаменитых пюхтицких стогов-поленниц.


Монастырское поле.

И еще один взгляд на монастырь…


Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) называл себя «христианским философом». За свои сочинения он был объявлен правительством сумасшедшим, а его труды запрещены к изданию.



«Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес»
А.С. Пушкин «К портрету Чаадаева» (1820).



«Почти все мы знали Чаадаева, многие его любили, и, может быть, никому не был он так дорог, как тем, которые считались его противниками».
А.С. ХОМЯКОВ.

«Человек, с которым я соглашался менее, чем с кем бы то ни было, и которого, однако люблю больше всех».
Ф.И. ТЮТЧЕВ.

«…Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже всё поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости».
Н.В. ГОГОЛЬ.



«Я должен был показаться вам желчным в отзывах о родине: однако же я сказал только правду и даже еще не всю правду. Притом, христианское сознание не терпит никакого ослепления, и менее всех других предрассудка национального, так как он более всего разделяет людей».
П.Я. Чаадаев. Первое философическое письмо (1829).

«Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование и снова выбросили в океан людских треволнений мою ладью, приставшую было у подножья креста.
Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной.
Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его.
Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм лени, который приспособляется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы».

П.Я. Чаадаев. Апология сумасшедшего (1837).

«…Не будем более надеяться ни на что, решительно ни на что для нас самих. Ничто так не истощает, ничто так не способствует малодушию, как безумная надежда. Надежда, безспорно, добродетель, и она одно из величайших обретений нашей святой религии, но она может быть подчас и чистейшей глупостью. […] Я долгое время, признаться, стремился к отрадному удовлетворению увидать вокруг себя ряд целомудренных и строгих умов, ряд великодушных и глубоких душ, чтобы вместе с ними призвать милость неба на человечество и на родину. […] Химеры, мой друг, химеры все это!»
П.Я. Чаадаев – М.Ф. Орлову (1837).

«…Я – не из тех, кто добровольно застывает на одной идее, кто подводит все – историю, философию, религию под свою теорию, я неоднократно менял свою точку зрения на многое, и уверяю вас, что буду менять ее всякий раз, когда увижу свою ошибку. Что касается второго вопроса – моего самолюбия, то – да, я горжусь тем, что сохранил всю независимость своего ума и характера в том трудном положении, которое было создано для меня, и я смею надеяться, что мое отечество оценит это; я горжусь тем, что вызванные мною ожесточенные споры не отдалили от меня никого из тех лиц, глубокими симпатиями .которых я пользовался, наконец, я горжусь тем, что среди моих друзей числятся серьезные и искренние умы самых разных направлений».
П.Я. Чаадаев – А.И. Тургеневу (Август-ноябрь 1843).

«Что ни день, я вижу, как возникают вокруг меня какие-то новые притязания, которые выдают себя за новые силы, старые обманы, которые принимаются за старые истины, шутовские идеи всякого рода, которые признаются серьезными делами; и все это принимает осанку авторитета, власти, высшего судилища, выносит вам приговоры осуждения или оправдания, лишает вас слова или разрешает говорить. Чувствуешь себя как бы в исправительной полиции в каждый час своей жизни.
Что прикажете делать в этом новом мiре, где ничто мне не улыбается, ничто не протягивает мне руки и не помогает жить? В конце концов я все же предпочитаю погибнуть от скуки, порожденной унынием одиночества, чем от руки тех людей, которых я так любил, которых я и теперь еще люблю, которым я служил по мере своих сил и готов был бы еще послужить».

П.Я. Чаадаев – Ф.И. Тютчеву (10 мая 1847).

«…Меня повергает в изумление […], что вот мы, уверенные обладатели святой идеи, нам врученной, не можем в ней разобраться. А, между тем, ведь мы уже порядочно времени этой идеей владеем. Так почему же мы до сих пор не осознали нашего назначения в мiре? Уж не заключается ли причина этого в том самом духе самоотречения, который вы справедливо отмечаете, как отличительную черту нашего национального характера? Я склоняюсь именно к этому мнению, и это и есть то, что, на мой взгляд, особенно важно по-настоящему осмыслить».
П.Я. Чаадаев – Ф.И. Тютчеву (июль 1848).

«Позволительно, я думаю, всякому истинному русскому, предпочитающему благо своей страны торжеству нескольких модных идей, позволительно ему заметить, что на свете есть только две страны, обремененные национальной партией; одна из этих стран [Польша] накануне исчезновения с мiровой арены именно благодаря этому патриотизму; другой [России] грозит потеря положения первостепенной державы, плода вековых благородных и настойчивых усилий, мудрости и мужества».
П.Я. Чаадаев «Отрывки и разные мысли».

«Да, история будет безпощадна к человеку, в руках которого очутились судьбы нескольких миллионов ему подобных и который принес их в жертву честолюбия, прихоти или бредовой идее; история не простит человеку, о котором Европа, после крушения сорока лет мира и труда, сможет сказать: "вот он, зачинщик!". […]
В нашей стране власть слабостью не страдает; она в достаточной мере облечена авторитетом, общественная безопасность не потрясена у нас недисциплинированными массами пролетариев; наконец, мы пользуемся всеми благами власти, действующей так регулярно и безпрепятственно, что большего нельзя себе и представить. Так против кого собираетесь вы направить громы реакций у нас? […]
…Если хотят придать нашей стране настоящий национальный импульс, то надо просто-напросто вернуться к прежним формам, стертым той системой, которая создана была в начале прошлого века и которая, необходимо прибавить, получила всеобщее признание страны; произошло это благодаря или ловкому обольщению, или непреодолимому очарованию, или, наконец, благодаря насилию, не имеющему примеров во всей истории мiра. В этом (последнем) и заключается мысль наших представителей реакции, но вопрос о том, действительно ли они существуют; ведь во всяком случае, это люди, очевидно, вполне безобидные, так как все их вожделения сводятся к предоставлению власти еще большего значения, к внушению еще большего преклонения перед ней со стороны народа».

П.Я. Чаадаев «1851».

«Позволительно, думаю я, надеяться, что если провидение призывает народ к великим судьбам, оно в то же время пошлет ему и средства свершить их: из лона его восстанут тогда великие умы, которые укажут ему путь; весь народ озарится тогда ярким светом знаний и выйдет из под власти бездарных вождей, возомнивших о себе, праздные умники, упоенные успехами в салонах и кружках».
П.Я. Чаадаев «Отрывки и разные мысли».

Святая Нина.

На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит – оттого,
Что не любить оно не может.

А.С.ПУШКИН.
1829 г.




























Снято в Грузии в январе-феврале 2009-го.

Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html



Убежище в Англии (окончание)

























«Возрождение». № 3886. Париж. 1936. 23 января. С. 2.

Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html



Убежище в Англии (продолжение)


Публикуем сканы второй (заключительной) части доклада графа В.Н. Коковцова на заседании Союза верных памяти Императора Николая II в январе 1936 г. в Париже.


































Окончание следует.

Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html


Убежище в Англии (продолжение)


Нашу серию публикаций в русской эмигрантской и зарубежной прессе, авторы которых обсуждали и спорили в связи с несостоявшимся переездом после переворота 1917 г. Царской Семьи в Англию, мы завершаем докладом графа В.Н. Коковцова, сделанным им в Париже в начале 1936 г. на собрании Союза ревнителей памяти Императора Николая II.


Граф Владимiр Николаевич Коковцов.

Еще в 1923 г. Владимiр Николаевич (с его-то взглядами, связями и делами, о которых мы уже писали) стал во главе Союза верных памяти Императора Николая II, за год до этого созданного в Париже офицерами Русской Императорской Армии и вскоре ставшего именоваться «Союзом ревнителей священной памяти Императора Николая Александровича и Его Августейшей Семьи».
На этом посту граф состоял вплоть до 1936 г., после чего стал почетным председателем, которым уже оставался до самой кончины.



Нагрудный знак и Устав Союза ревнителей памяти Императора Николая II.

В январе 1936 г. граф В.Н. Коковцов выступил перед членами Общества с обширным докладом, который был опубликован в двух номерах парижской газеты «Возрождение». Впрочем, тема доклада впервые была раскрыта Владимiром Николаевичем еще в 1929 г. в заключительной части другой его публикации «Правда о Екатеринбургской трагедии», вышедшей на французском языке в журнале «Revue des Deux Mondes», посвященной цареубийству и его расследованию. (Сканы статьи мы публиковали ранее.)
На доклад 1936 г. сразу же отреагировал П.Н. Милюков, опубликовав 26 января в своей газете «Последние Новости» отклик «Кто виноват (по поводу доклада гр. Коковцева)», а затем там же в мае 1936 г. под названием «Можно ли было спасти Государя и Его Семью» с некоторыми изменениями был напечатан и сам текст доклада.
Что касается публикации доклада в парижском «Возрождении», то не лишне, полагаем, заметить, что происходила она как раз в дни похорон Короля Георга V и восхождения на Трон его сына Эдуарда VIII.


















































«Возрождение». № 3885. Париж. 1936. 22 января. С. 2.

Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html


Убежище в Англии (продолжение)


В начале 1930-х полемика вокруг несостоявшегося выезда Царской Семьи в Англию разгорелась с новой силой. Поводом к ней снова был выход мемуаров. На сей раз английских участников истории: дочери посла Мэриэл Бьюкенен и экс-премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа.
Напечатанные в 1932 г в известном лондонском издательстве Джона Мюррея воспоминания леди Мэриэл «Крушение Империи» были сразу же переведены на русский язык и на следующий год вышли в двух томах в парижском издательстве популярного эмигрантского журнала «Иллюстрированная Россия» в двух томах под слегка измененным названием «Крушение Великой Империи».
Еще до выхода последнего на первое английское издание мемуаров отреагировал П.Н. Милюков, напечатав в своей парижской газете «Последние Новости» одну за другой две статьи: «Март-апрель 17 г.» (12.6.1932) и «Мои объяснения» (17.6.1932).
Напомнив о своей первой статье на эту тему («О выезде из России Николая II» // «Последние Новости». 8.9.1921), Павел Николаевич далее писал:
«С самого момента отречения Николая Временное правительство занималось вопросом о возможности Его отъезда с Семьей в Англию, и я, в качестве министра иностранных дел Временного правительства, вошел по этому вопросу в переговоры с британским послом Бьюкенен. Но для вывоза Царской Семьи являлось препятствие со стороны самой Англии. Мое буквальное заявление об этом содержался в следующих словах. “Однажды на мой вопрос, что же делается для подготовки выезда Николая II заграницу, сэр Джордж Бьюкенен ответил мне, что ‘английское правительство более не настаивает на своем предложении’. Предложение это, – или, точнее, ответ британского правительства на предложение Временного правительства, – заключалось в заявлении Бьюкенена: ‘Король и правительство будут счастливы предоставить экс-Императору России и Его Семье убежище в Англии... до окончания войны’ и т.д.”



Двухтомник русского издания мемуаров Мэриэл Бьюкенен, вышедшего в Париже в 1933 г. в составе «Библиотеки “Иллюстрированной России”».

В настоящее время, дочь покойного посла выпустила книгу “Развал Империи”, в которой сообщаются сведения, подтверждающие и разъясняющие изложенный мною ход событий. Сэр Джордж, по сообщению его дочери, был поставлен в известность об опасности, грозящей Императору, одним из Великих Князей, это совпало с его собственным мнением, по поводу которого он уже беседовал со мной раньше – и узнал от меня, что “правительство встревожено этим вопросом”. Бьюкенен сообщил своей дочери и о нашей с ним беседе по тому же поводу на следующий день. По его словам, которые я могу подтвердить, я спросил его, “может ли быть дана гарантия в том, что Императору не будет разрешено покинуть Англию, пока длится война”. Одновременно я заявил, что “Временное правительство было бы радо знать, что Император в безопасности, вне России”. Это совершенно верно. Таковы именно были в то время опасения Временного правительства и поставленное им условие» («Последние Новости». Париж. 1932, 12 июня).
https://ru-history.livejournal.com/3856368.html
К дискуссии на страницах той же милюковской газеты подключился и следующий после Павла Николаевича министр иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко.
В своем письме в редакцию он подтвердил слова своего предшественника. Вопрос о выезде Царской Семьи в Англию, писал он, был «вновь возбужден Временным правительством в мае 1917 г.». «Наши усилия, – писал он далее, – закончились столь же неудачно, как и шаги, предпринятые… в марте 17 г. В конце июня или начале июля, точно не помню, получился окончательный отказ» (М. Терещенко «Екатеринбургская трагедия» // «Последние Новости». Париж. 1932. 21 июня).
В своей книге «Судьба Императора Николая II после отречения» (Париж. 1951) историк С.П. Мельгунов приводит ответ Терещенко корреспонденту парижского «Возрождения», относящийся к тому же периоду: «Последние 14 лет я совершенно уклонился от каких-либо политических выступлений. Так же намерен поступать и впредь».
Комментируя его, Сергей Петрович намекает на возможное существование пока что неизвестного, но весьма важного источника для освящения интересующего нас вопроса: «Мне неизвестны мотивы молчания в тех случаях, когда дело идет о разъяснении прошлого, что нельзя назвать “политическим выступлением”. Однако только обмен мнениями современников может разъяснить то, что для историка подчас не может быть установлено документами. Вероятно, Терещенко, как человек, занимавший ответственный пост в революции, подготовлял мемуары, которые для него являются своего рода общественной отчетностью».



Михаил Иванович Терещенко (1886–1956).

Подал голос и еще один член бригады «временщиков» А.Ф. Керенский,
По словам С.П. Мельгунова, А.Ф. Керенский «утверждал в письме в редакцию “Последних Новостей” (1932 г.), что “Временное правительство сделало все, чтобы свое обязательство выполнять до конца”. Одновременно появилось и письмо его в “Ивнинг Стандарт”, в котором Керенский объяснял, что отъезд Царя “не мог состояться немедленно” после получения согласия со стороны английского правительства “только потому, что административный аппарат, разрушенный в первые дни революции, еще не был в достаточной мере восстановлен и укреплен для того, чтобы можно было решиться на предприятие, связанное со столь серьезной ответственностью”. (Керенский здесь повторял лишь то, что писал в “Воле России” в 1921 г.)
Эта версия, противоречащая собственным словам Керенского, документально нами опровергнута. В июне, когда административный аппарат был восстановлен, когда Временное правительство стало “подлинной властью”, когда правительственное расследование деятельности распутинской клики сняло вину с Царя, тогда Семья не могла быть вывезена в силу отказа Англии предоставить гостеприимство во время войны Членам “Русской Императорской Фамилии”.
Дело было не только в этом отказе, пояснял Керенский в интервью, данном сотруднику “Возрождения”. Царская Семья не могла быть отправлена за границу, так как только Англия могла “обезпечить перевоз Царской Семьи”. Такими пояснениями Керенский вперед отвечал на возражения, сделанные ему впоследствии на публичном докладе в 1936 г., – почему при отказе Англии правительство не отправило Царскую Семью в Данию или Испанию». (Сам доклад см.: А.Ф. Керенский «Гибель Царской Семьи» // «Последние Новости». Париж. 1936. 10 февраля.)
В упоминавшейся статье в лондонской газете, Керенский пытался объяснить высылку Царской Семьи в Тобольск желанием якобы спасти Ее: «Оттуда “мы” собирались в 1918 году перевести Императорскую Семью в Японию. Но судьба решила иначе...» (A.F. Kerensky «Provisional Government again request British cooperation summer 1917 and British reaction» // «Evening Standard». London. 1932. 4. July).



Александр Федорович Керенский (1881–1970) и Павел Николаевич Милюков (1859–1943).

К этим выступлениям тех, в чьей власти в 1917-м находилась Царская Семья, следует присовокупить уже упоминавшуюся нами в начале публикации статью публициста Исаака Шкловского «Роль Ллойд Джорджа», публиковавшегося под псевдонимом «Дионео». Вышла она также в «Последних Новостях» (12 июня) и была посвящена ответам бывшего премьер-министра английским журналистам в связи с появлением мемуаров Мэриэл Бьюкенен. Ответы были опубликованы в «газете премьера» «Daily Telegraph». Публикация называлась «Почтительный протест».
На самой статье Шкловского задерживаться не будем, поскольку ранее мы уже приводили ее фрагменты:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/347057.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/347275.html

Называя выпад Шкловского «публицистической гиперболой», С.П. Мельгунов, однако, не упустил самой сути возникшего спора: «“Ответ” Л. Джорджа в связи с полемикой Милюкова, что “объяснение это звучит некоторым анахронизмом, но оно весьма вероятно», вызвал большое негодование Керенского, протестовавшего письмом в редакцию “Последних Новостей” и заявившего, что объяснения Л. Джорджа “ни в малейшей степени не соответствуют действительности”. Несуразный контекст “ответа” Л. Джорджа, с указанием имени Керенского, которого английский премьер должен был якобы убеждать “продолжать войну”, и нежелание Керенского считаться с датой, к которой должно быть отнесено указание Л. Джорджа, затемнили простое и действительно “вероятное”.
Не без присущего “маленькому валлийцу” лукавства Л. Джордж, конечно, умолчал о мотивах, выдвинутых в свое время в “предостережении”, которое делал “Daily Telegraph”. Суть дела была в том, что волнения “левых” в Англии, являясь отзвуком оппозиции советских кругов в России отъезду бывшего Императора, могли помешать военной акции в России в представлении премьера.
Английский премьер, конечно, не очень хорошо разбирался в русских делах и в русских общественных течениях; для него имя Керенского было синонимом только “заложника демократии” в правительстве – своего рода советским представителем в этом правительстве; это было имя лица, которое может в создавшейся обстановке воздействовать на советы и “заставить Россию воевать” (так считал Бьюкенен, как видно из его полудневника).
В выпущенных затем воспоминаниях Л. Джордж решительно умолчал о “совете”, который он давал Королю, и о посылке Бьюкенену телеграммы, скрывшей за завесой преждевременности опубликование всех документов, относящихся к этому делу. Точный текст телеграммы “10 апреля” остается нам неизвестен, но самый факт посылки телеграммы не подлежит сомнению. Милюков до известной степени прав, указывая, что первоначальное объяснение Л. Джорджа, свидетельство дочери Бьюкенена и разговор самого посла с русским министром иностранных дел сходятся друг с другом, как “обрывки одного и того же листа разорванной бумаги” (даты остаются, конечно, на ответственности дочери Бьюкенена и Милюкова), – осторожнее было бы сказать, что их роднит общий дух.
Умолчал бывший английский премьер и о последующем, имевшем в судьбе вопроса об отъезде Царской Семьи гораздо большее значение, нежели телеграмма “10 апреля”, которая, очевидно, не имела характера окончательных директив, ибо письмо Бьюкенена в Лондон, помеченное 15 апреля (н.ст.) и цитированное в воспоминаниях Л. Джорджа, все еще говорило о предпочтительности отъезда в Англию, хотя и отмечалась возможность отъезда Царской Семьи в Англию, куда желал бы выехать сам Царь».
Тем временем статьи Ллойд Джорджа продолжали выходить в «Daily Telegraph». Они предваряли известный шеститомник «War Memoirs» («Военных мемуаров») экс-премьера, выходивший в лондонском издательстве Ivor Nicholson and Watson в 1933-1936 гг.
Практически синхронно в 1934-1938 гг. его перепечатали в московском издательстве «Соцэкгиз» в переводе И. Звавича. Предисловие небезызвестного Федора Ароновича Ротштейна (1871–1953) вновь напоминает нам о связанности и этого проекта с Царской темой:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/243199.html


Издательские переплеты начальных томов первого лондонского издания мемуаров Ллойд Джорджа.

Эти публикации вызвали к жизни совместный демарш двух важных лиц, причастных к этой истории, – П.Н. Милюкова и А.Ф. Керенского.
Площадку предоставило одно из наиболее популярных изданий русского зарубежья – выходивший в Париже еженедельник «Иллюстрированная Россия», владельцем которого с 1932 г. был Борис Абрамович Гордон (1881–1952) – коммерсант и издатель, владевший до революции ростовской газетой «Приазовский Край», финансировавший тогда и издававшуюся Горьким радикальную газету.
В редколлегию журнала в это время входили И.А. Бунин, И.С. Шмелев, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус и др. Среди авторов, печатавшихся в историческом разделе издания, были генерал А.И. Деникин, граф В.Н. Коковцов, В.Л. Бурцев, Н.Н. Чебышев, Г.Б. Слиозберг, граф А.А. Игнатьев и многие другие.
В 29-м номере от 14 июля 1934 г. обсуждению проблемы был отдан целый разворот (с. 5-6). Публикацию предваряла редакционное предисловие:
«Бывший английский премьер и лидер либеральной партии Ллойд Джордж посвятил в газете “Дэйли Телеграф” несколько очерков вопросу о том, на кого падает ответственность за то, что Царская Семья, не найдя в 1917 году приюта в Англии, была расстреляна большевиками.
В виду того, что статьи Л. Джорджа содержат ряд новых данных по вопросу, продолжающему волновать русское общественное мнение, мы обратились за разъяснениями к б. министру иностранных дел Временного правительства проф. П.Н. Милюкову и б. председателю Временного правительства А.Ф. Керенскому, которые любезно поделились с нами нижеприводимыми данными, впервые появляющимися на страницах русской печати».




В статье, озаглавленной «Где причина?», П.Н. Милюков писал:
«Ллойд Джордж только что выступил в “Дэйли Телеграф” с попыткой доказать, что ответственность (за невыезд Николая II из России) не лежит на Великобритании. Однако, приведенные им новые данные отнюдь не могут служить доказательством этого утверждения.
В статье Ллойд Джордж очень сильно подчеркивает, что почин предложения о выезде Николая II в Англию принадлежит не англичанам, а Временному правительству. Это, конечно, вполне соответствует истине. Ллойд Джордж цитирует мой вопрос сэру Джорджу Бьюкэнену – уже 6/19 марта, т.е. в самые первые дни после февральской революции: “Знает ли он что-нибудь о приготовлениях для отъезда Царя в Англию”? Самая форма этого обращения показывает, что это был не первый мой разговор с английским послом на эту тему. Через день, 8/21 марта, Бьюкэнен телеграфирует о новом моем обращении к нему с вопросом, каковы планы английского правительства относительно пребывания Царя в Англии. Получив опять отрицательный ответ, я, по его телеграмме, заявил, что чрезвычайно озабочен выездом Царя из России и был бы очень доволен, если бы Король и правительство предложили Царю приют у себя.
На следующий же день военный кабинет обсудил это предложение и пришел к заключению, что “чрезвычайно важно, чтобы Царь покинул Россию при первой возможности”. При этом приглашение в Англию раcсматривалось, как способ “избежать неприятельской интриги, в случае Его пребывания в нейтральной стране”.
9/22 марта соответствующее приглашение и было нам послано “в ответ на указание русского правительства”. Итак, инициатива Временного правительства стоит вне спора.
Далее возникает ряд трудностей. 11/24 марта Бьюкэнен телеграфирует о моем пожелании, чтобы “этот факт не оглашался, так как крайне левое крыло возбуждает общественное мнение против выезда Царя из России. Я (Милюков) надеюсь, что правительство преодолеет это сопротивление, но окончательного решения еще нет, и во всяком случае, Царь не сможет выехать прежде, чем дети не выздоровеют от кори”.
Два дня спустя – новая телеграмма Бьюкэнена о разговоре со мной: “Царю не сообщено о предложении, так как сперва надо покончить с противодействием левого крыла”.
Ясно, что меня не покидала надежда, что сопротивление не повлияет на решение правительства и будет устранено. Но в дальнейшем Бьюкэнен обращается к Керенскому и к князю Львову – и слышит от них менее оптимистические соображения. 20 марта/2 апреля Керенский заявляет, что в течение месяца, пока не закончено исследование захваченных документов, Царь не может выехать, и он просит Бьюкэнена не оказывать давления на правительство, чтобы выпустить его раньше». Бьюкэнен отвечает: “Конечно, у меня нет такого намерения, но мы очень озабочены тем, чтобы все было сделано для Его безопасности”. “Очевидно, Керенский, – замечает Ллойд Джордж, – не склонен брать на себя ответственность за разрешение выезда”.
Военный совет, получив эту телеграмму, снова обсудил вопрос, и внес в обсуждение новый мотив, доселе неизвестный. Оказывается, “Франция противится тому, чтобы Царь поселился в какой бы то ни было союзной стране, так как это создаст чувство подозрения среди революционных элементов России, а их поддержка существенно необходима для деятельного сотрудничества русской армии в войне”.
В доказательство Ллойд Джордж приводит письмо лорда Берти, парижского посланника, в котором выражается опасение, что “германцы распустят слух, которому русские крайние социалисты поверят – что британское правительство будет держать Царя для реставрации, на случай, если эгоистическая политика Англии сочтет нужным вызвать безпорядки в России”.
Ллойд Джордж прибавляет, что и в Англии среди рабочих классов уже возникло враждебное настроение против поселения Царя в Англии. Получив эти сведения, Бьюкэнен запросил непосредственно кн. Львова (2/15 апреля), отчего бы не отправить Царя в Ливадию. Львов ответил, что это путешествие рискованно и высказал свои личные соображения в пользу выезда Царя в Англию: имеется возможность движения в пользу реставрации, и малейший признак контрреволюции будет грозить Царю смертельной опасностью. На это Бьюкэнен ответил: “Крайне правые и германские агенты несомненно воспользуются пребыванием Царя в Англии, чтобы возбудить против нас (англичан) общественное мнение”. В конце концов, он высказал мнение, что лучше всего отправить Императора... во Францию!
Кажется ясно, что опасения по поводу выезда Царя возникали не только у не желавшего принять на себя ответственность Керенского, но и в союзных с нами странах. И именно это обстоятельство вызвало колебания английского посла, хотя кн. Львов и продолжал, по своеобразным соображениям, настаивать на выезде Царя.
Очевидно, также, что решающее значение имело для союзников соображение, как бы не настроить против них русских “крайних социалистов” и не помешать активному участию русской армии в войне. Понятия о степени силы “крайних” и о настроении армии были, очевидно, у союзников очень приблизительные. А между тем, именно эти несовершенные представления вызвали решение “умеренных” социалистов союзных стран содействовать перемене состава Временного правительства в смысле его полевения.
Насколько эта политика была ошибочна, я указывал неоднократно в своих исторических очерках февральской революции.
Итак, “ответственно” ли военное правительство Великобритании за невыезд Царя из России или не ответственно? Данные, приведенные Ллойд Джорджем – впервые с такой полнотой, дают, по моему мнению, совершенно объективный ответ на вопрос: где причина невыезда?
Я лично испытал одно последствие сложившегося у союзников отрицательного решения. Бьюкэнен наводил справки о положении не через меня, а через других членов Временного правительства. Когда я, – вероятно, во второй половине апреля, – повторил свой вопрос, что же, наконец, делается для вывоза Царя в Англию и когда прибудет в Мурманск обещанный крейсер, Бьюкэнен кратко ответил мне: “английское правительство больше не настаивает на своем приглашении”. Этот вывод из своих справок он, по-видимому, не сообщил Ллойд Джорджу, ибо Ллойд Джордж продолжает считать английское предложение не взятым назад до конца. Правда, он предупреждает, что в настоящее время он “не имеет права (I am no free) напечатать все правительственные документы”. Возможно, что в неизданных найдутся точные указания на то, как перемена политики относительно России оказалась той общей причиной, частным последствием которой было то, что на своем предложении британское правительство "перестало настаивать"».



П.Н. Милюков и А.Ф. Керенский. 1930-е годы.

Далее «Иллюстрированная Россия предоставляет слово А.Ф. Керенскому, публикуя беседу с ним «нашего сотрудника», озаглавленную «Если бы Англия захотела…»:
«Скромный, деловой кабинет.
Знакомое всей России бритое лицо. Пятнадцать лет в эмиграции наложили свои следы: больше морщин, резкие, характерные складки лица стали рельефнее, а небольшая полнота придает некоторую грузность знакомой фигуре Александра Федоровича.
– Скажите, Александр Федорович, вы читали, недавно опубликованные в “Дэйли Телеграф”, воспоминания Ллойд Джорджа о переговорах по поводу переезда Государя с семьей в Англию?
– Читал, – слышу спокойный, ровный голос моего собеседника. – Удивляет меня не то, что органы иностранной печати возвращаются к утверждениям, мною уже опровергнутым, а то, что некоторые наши русские представители общественной мысли не только упорно молчат, но и перепечатывают эти воспоминания без комментариев, т.е. спокойно проходят мимо тех фактов, которые только вредят авторитету прежней России.
Ллойд Джордж в своих воспоминаниях вначале правильно излагает ход событий, но потом его изложения грешат не только неточностью, но и несоответствием действительности.
“Британское правительство обратно своего приглашения не взяло, и если Царскую Семью постиг столь трагический конец, то ответственность за это падает не на Англию”. Таков смысл той главы воспоминаний, в которой говорится о Семье Государя. Именно, заключительная часть как раз противоречит тем фактам, с которыми мне пришлось сталкиваться в то трагическое время.
В марте месяце 1917 года, когда везде еще царствовал хаос революции, и правительство не владело всем государственным аппаратом, вывоз Царской Семьи был просто физически невозможен. Были забастовки, и во многих местах действовали самочинные организации. Даже охрану Самого Государя нельзя было организовать подобающим образом. Только случайности можно приписать то обстоятельство, что Государь в марте месяце, не был похищен или с Ним не произошло что-либо худшее. В одну из мартовских ночей (в 2 часа ночи) отряд броневиков во главе с неким Масловским (псевдоним Мстиславский) – пом. библиотекаря Академии Генерального Штаба) ворвался в Александровский Дворец. Бывшая охрана не оказала никакого сопротивления. Разбуженный Государь, показался в своей традиционной серой тужурке вместе с графом Фредериксом в конце длинного дворцового коридора. В другом конце его стоял Масловский с солдатами. Вид ли Царя, или что-то другое подействовало на Масловского, но он скомандовал своим солдатам: “Кругом марш!” Но команда могла бы последовать другая, и результаты могли быть иные.
Следствие над Государем, которое я сам вел в спешном порядке, скоро закончилось, и не могло служить препятствием к отъезду Царя.
В марте месяце была единственная причина невозможности отъезда – отсутствие у Временного правительства полноты той власти, которая бы дала возможность управлять всем государственным аппаратом.
Случай с Масловским лишний раз подтверждает это, и потому Временное правительство сейчас же изъяло охрану Царской Семьи из ведения Петербургского Главнокомандующего ген. Корнилова и передало ее мне, как министру юстиции, под мою личную ответственность. И пока я оставался у власти, Государю и Его Семье опасность не угрожала.
17 апреля 1917 года Министерство Иностранных Дел Англии официально сообщило нашему министерству, что оно не настаивает на сделанном предложении их посла Бьюкэнена об отъезде Царской Семьи в Англию. Возможно, что для этого были причины, исходившие из Парижа, о которых пишет Ллойд Джордж в “Дэйли Телеграф”, но тот же “Дэйли Телеграф” одновременно, писал неоднократно против переезда Государя в Англию, и в одной из статей под названием “Почтительное предостережение” прямо было указано: “мы не может допустить въезда Царской Семьи в Англию, ибо Императрица – германская Принцесса, а потому мы готовы совершенно открыто и прямо сказать, что о предоставлении убежища Царской Семье не может быть и речи. Если бы наше правительство согласилось на этот шаг, то он мог быть опасным даже самому Королевскому Дому”.



Дэвид Ллойд Джордж. 1932 г.

Когда Временное правительство в мае месяце овладело положением и правительственный аппарат стал действовать более или менее нормально, министр иностранных дел Терещенко и кн. Львов обратились к Бьюкэнену с вопросом, когда можно рассчитывать на приход английского крейсера в Мурманск за Царской Семьей.
Понимая всю сложность военной обстановки и опасность, которой могла подвергнуться царская семья при проходе в Англию северным путем, где уже действовали немецкие подводные лодки, Временное правительство просило датского посланника, как нейтрального, начать переговоры с германским командованием о безпрепятственном переезде. Датский посланник уведомил, что от германского командования получено заверение: “Ни одна боевая единица немецкого флота не нападет на какое-либо судно, перевозящее Государя и Его Семью”.
В конце июня и в начале июля Бьюкэнен приехал к Терещенко крайне взволнованный с письмом от одной особы, занимавшей не только видное положение в английском Министерстве Иностранных дел, но и близкое ко двору, и сообщил, что письмо содержит формальный отказ на въезд Царской Семьи в Англию до окончания военных действий. Этот отказ был продиктован соображениями внутренней английской политики. В тексте этого письма была даже фраза злой и безосновательной иронии: “Английское правительство не может оказать убежища лицам с германофильскими симпатиями”.
Оставить Государя в Петербурге не было возможности. Нужно было найти место, куда можно было его перевезти, не подвергая эксцессам, и которое было бы значительно удалено от революционно настроенных масс. Таким местом был избран Тобольск.
Я организовал отъезд со всем доступным комфортом с поварами, слугами и т.д., и вся поездка прошла настолько благополучно и конспиративно, что об отъезде Царской Семьи узнали тогда, когда она была уже в Тобольске.
– Значит, технических или внутренних политических препятствий для вывоза Государя в Мурманск не было?
– Абсолютно не было. Если нам удалось провезти поезд с Царской Семьей через Пермь и Урал, где было уже много распропагандированных рабочих, то переезд по пустынному Мурманску не представлял бы особых трудностей.
– Вы разговаривали с Государем по поводу возможного его отъезда?
– Да, несколько раз. Вначале, Государь хотел переехать в Ливадию, но переезд туда, через Донецкий бассейн и районы, охваченные крестьянскими волнениями, был опасен. Он мог бы кончиться весьма печально. Затем, Государь ждал с большим нетерпением выезда в Англию.
– Какое впечатление произвел на Государя отказ Англии?
– Ошеломляющее... Он находился в таком же подавленном состоянии, как и в момент отречения и, казалось, повторит сейчас ту же фразу: “Везде предательство, трусость и измена!...”
Александр Федорович закончил нашу беседу искренней и решительной фразой:
– Если бы английское правительство дало разрешение на выезд Царской Семьи, Она была бы вывезена... Не было бы ни Тобольска, ни Екатеринбурга, не было бы лишней клеветы на авторитет прежней России».

https://ru-history.livejournal.com/3856368.html
Под записью беседы стояла подпись: «А. Матвеев». Алексей Сергеевич Матвеев (1871–1952) – адвокат, в то время управляющий делами Великого Князя Андрея Владимiмировича, известен своим сотрудничеством с «Иллюстрированной Россией»:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/297510.html
Интервью, опубликованное в летом 1934 г. в «Иллюстрированной России», было далеко не единственным, которое А.Ф. Керенский давал на эту тему. Два года спустя, накануне очередной годовщины цареубийства, 16 июля 1936 г. в парижских «Последних Новостях» было опубликовано еще одно. Называлось оно «Судьба Царской Семьи».



«Мы все ищем моральной силы, на которую могли бы опереться, и ее не находим. А одною материальной силой побороть нравственных сил нельзя».
П.А. ВАЛУЕВ,
министр внутренних дел Российской Империи.



«На штык можно опереться, но сидеть на нем нельзя».
Император АЛЕКСАНДР III.


«Для совершенно честного, совершенно искреннего слова в печати требуется совершенно честное и искреннее законодательство по делу печати, а не тот лицемерно-насильственный произвол, который теперь заведывает у нас этим делом…»
Ф.И. Тютчев – И.С. Аксакову, 18 апреля 1867 г.



«Теперь всем будет ясно, что условия, в которые поставлена печать в России, есть нечто уникальное, нигде больше не виданное. Речь идет об интеллекте целой страны, подчиненном, не знаю уж по какому недоразумению, даже не произвольному контролю правительства, а безапелляционной диктатуре мнения чисто личного, мнения, которое не только резко и неуклонно расходится со всеми чувствами и со всеми убеждениями страны, но, более того, по всем основным вопросам дня вступает в прямое противоречие с самим правительством, так что чем больше печать будет поддерживать идеи и планы правительства, тем больше это деспотическое личное мнение будет ее преследовать. Подобная аномалия никогда нигде не встречалась… […]
…Сама печать воспринимается как болезнь, и с каким бы рвением и убежденностью ни служила она власти […], в представлении этой власти все ее услуги всегда будут ничем в сравнении с величайшим благом – отсутствием печати. Содрогаешься при мысли о том, сколько жестоких ударов, как извне, так и изнутри, предстоит получить нашей злосчастной России, прежде чем она отделается от этого пагубного взгляда…»

Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 3 декабря 1867 г.

«В минувшем столетии тулузский парламент единогласно приговорил к колесованию протестанта Каласа, позднее признанного невиновным. – Кто-то, чтобы оправдать эту ошибку, привел поговорку: конь и о четырех копытах, да спотыкается. – “Добро бы еще один конь, – ответили ему, – но весь конный двор…” Ну, так вот и на сей раз целый конный двор споткнулся… и споткнулся из угодливости. Вот это-то и важно, и именно это бросает особый свет на самую суть дела.
Какое же недоразумение между властью и всей мыслящей частью страны изобличается этим обстоятельством – и в какую минуту?.. В ту самую минуту, когда Россия стоит перед необходимостью собрать все свои силы – свои нравственные силы в особенности, – дабы противустать окружающим ее опасностям, коалиции, готовой образоваться под воздействием враждебных влияний, – в эту самую минуту как нарочно деморализуют общественное мнение, национальное сознание страны… Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят…[…]
Действительно, противоречие, на которое – быть может, слишком откровенно — указывает статья от 8 февраля, и составляет самую суть спора… Это вопрос to be or not to be для некоторых недостойных существовать гнусностей, которые не выносят ясного света дня… и вот почему они не брезгают ничем, защищая свою драгоценную жизнь. Конечно, нет ничего общего между этими гнусностями… и истинными интересами власти, более того, они противоположны, – но как сделать так, чтобы это поняли?..»

Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 16 февраля 1868 г.

«Кажется, будто колеблется купол всего здания… Клика, находящаяся сейчас у власти, проводит линию положительно антидинастическую… Если она продержится, то сделает господствующую власть не только непопулярной, но и антинациональной».
Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 20 февраля 1868 г.

«Сталкиваясь с таким положением вещей, буквально чувствуешь, что спирает дыхание, что разум мутится. В чем же причина подобной нелепости? – Почему эти жалкие посредственности, самые худшие, самые отсталые из всего класса ученики, эти люди, стоящие настолько ниже даже нашего общего, кстати очень невысокого уровня, – почему эти выродки находятся и удерживаются во главе страны? почему сила обстоятельств не позволяет нам их свалить? – это страшная проблема, и разрешение ее, истинное и в полной мере разумное, боюсь, лежит за пределами наших самых пространных рассуждений.
Есть одно несомненное обстоятельство, которое до сих пор еще недостаточно исследовано… Оно заключается в том, что паразитические элементы органически присущи Святой Руси… это нечто такое в организме, что существует за его счет, но при этом живет своей собственной жизнью, логической, последовательной и, так сказать, нормальной в своем пагубно разрушительном действии… И это происходит не вследствие недоразумения, невежества, глупости, неправильного понимания или суждения. Корень этого явления глубже, и пока еще неизвестно, докуда он доходит…»

Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 20 апреля 1868 г.

«Не следует упускать из виду, что настают такие времена, что Россия со дня на день может быть призвана к необычайным усилиям – невозможным без подъема всех ее нравственных сил, – а что гнет над печатью (хотя, благодаря вам, менее ощутительный с некоторых пор) нимало не содействует этому нравственному подъему».
Ф.И. Тютчев – М.Н. Похвисневу, 25 декабря 1869 г.

«Намедни в почти официальном споре, который мне пришлось выдержать по поводу печати, было повторено, и не кем-либо, а представителем власти, утверждение, принимаемое некоторыми за аксиому, – а именно, что свободная печать невозможна при Самодержавии, с чем я не согласился, заявив, что нет вещей менее несовместных там, где Самодержавная власть является прерогативой Государя, но что печать, как и все остальное, действительно невозможна там, где каждый чиновник чувствует себя самодержцем. Вот в чем штука… Впрочем, чтобы это было признано, и Самодержец, в свою очередь, не должен чувствовать себя чиновником».
Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 3 апреля 1870 г.

«Увы, самое трудное, особенно для некоторых натур, это вовремя принять решение – смело разорвать в нужный момент магический круг колебаний рассудка и слабости воли. […]
Что касается самой сути процесса [над участниками студенческих волнений 1868-1869 гг. и членами основанной Нечаевым “Народной расправы” – С.Ф.], то она пробуждает целый рой тяжелых мыслей и чувств. Болезнь налицо, но где же лекарство? Что может противопоставить этим ошибочным, но пылким убеждениям власть, лишенная всякого убеждения? Одним словом, что может противопоставить революционному материализму весь этот пошлый правительственный материализм?.. that is the question…»

Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 17 июля 1871 г.

«Речь кн. [В.А.] Черкасского привлекла здесь серьезное внимание, все умные люди ее оценили. [“Только те государства, – сказал московский городской голова, – способны играть роль всемiрно-историческую, которые дорастают до живого и ясного сознания своей исторической задачи. Без исторического самосознания нет великого народа”. – С.Ф.] Вот уж поистине меткая характеристика положения. Придет ли Россия к глубокому и полному осознанию законов своего развития, своей исторической миссии, скоро ли услышим мы от нее слова, которые произносит статуя Пигмалиона, когда из куска мрамора превращается в одушевленное существо: “это я, это тоже я, а это уже не я”. К скольким людям и явлениям полностью приложима последняя часть этой сакраментальной фразы».
Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 4 января 1872 г.

«…Если не хватает ума, репрессивные меры материального воздействия в отношении любого проявления зла представляются единственно возможными, однако, к сожалению, порой это оружие становится негодным, – негодным в силу того, что оно дает ощущение мнимой безопасности, позволяющее забывать о необходимости иметь гораздо более эффективное оружие. Дело дошло до того, что в некоторых сферах у нас становится непонятной суть такого, например, вопроса: почему вредным теориям, пагубным тенденциям мы не можем противопоставить ничего, кроме материального подавления? Во что превратился у нас подлинный принцип консерватизма? Почему наша соль стала столь чудовищно пресной?
Если власть за недостатком принципов и нравственных убеждений переходит к мерам материального угнетения, она тем самым превращается в самого ужасного пособника отрицания и революционного ниспровержения, но она начинает это осознавать только тогда, когда зло уже непоправимо».

Ф.И. Тютчев – А.Ф. Аксаковой, 4 января 1872 г.

ВЫШЛА НОВАЯ КНИГА



Только что привезли новую книгу, на издание которой уж давно перестал надеяться. Круглая дата (столетие февральского переворота 1917 г.) давно минула и интерес, казалось, схлынул. Но именно теперь она к месту – в преддверии (и даже в начале) рифмующихся с прошлым уже начавшихся событий, когда, если прислушаться, вполне по-клюевски, «скрипят подземные рули»…



В эту 200-страничную книжку вошли два очерка, ранее печатавшиеся в моем ЖЖ:

«Великая?.. Безкровная?.. Русская?..»:

Начало: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/190879.html

…и «“Сверхминистр” Керенский»:
Начало: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/201632.html



Книжка богато иллюстрирована: на каждой страничке от двух до четырех изображений: фотографий деятелей и событий того времени, книг, писем, открыток, плакатов и других артефактов, тех самых, которые сопровождали мою интернет-публикацию.




Оба текста составили 12-й выпуск «Московских Ведомостей», издающихся Русским культурно-просветительным фондом имени святого Василия Великого. Датирован он февралем 2019 г., но отпечатан только что.




Как мне объяснили, книгу можно приобрести следующим образом:



В скором времени она появится в интернет-магазинах «Озон» и «Лабиринт».

Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html


Убежище в Англии (продолжение)


Окончание второй части публикации графа В.Н. Коковцова «Правда о Екатеринбургской Трагедии. Ответственность».
Именно во второй части автор разбирал причины несостоявшегося выезда Царской Семьи в Англию. Этому была посвящена заключительная часть его публикации (с. 857-865).
































Conte W.N. Kokovtzoff «La vérité sur la tragédie d’Ekaterinbourg. Les responsabilités» //«Revue des Deux Mondes». Т. 53. Paris. 1929. 15 Octobre. P. 847-865.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

June 2019
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner