?

Log in

No account? Create an account

Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5796092.html






































«Иллюстрированная Россия». Париж. 1934. 25 августа. С. 2-3.



Как устоять и не пропасть


«Моё глубочайшее убеждение заключается в том, что даже если бы эта история [о 28-ми панфиловцах] была выдумана от начала и до конца, даже если бы не было Панфилова, даже если бы не было ничего – это святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться. А люди, которые это делают, мрази конченые».
Владимiр МЕДИНСКИЙ,
министр культуры РФ, доктор исторических наук.



«Путь голой воинственности – безплоден, не соберешь на нем духовного урожая».
Александр СОЛЖЕНИЦЫН.


«Самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи! Пусть ложь всё покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упрёмся: пусть владеет не через меня! […]
Ибо когда люди отшатываются ото лжи – она просто перестаёт существовать. Как зараза, она может существовать только на людях.
Не призываемся, не созрели мы идти на площади и громогласить правду, высказывать вслух, что думаем, – не надо, это страшно. Но хоть откажемся говорить то, чего не думаем!
Вот это и есть наш путь, самый лёгкий и доступный при нашей проросшей органической трусости, гораздо легче (страшно выговорить) гражданского неповиновения по Ганди.
Наш путь: ни в чём не поддерживать лжи сознательно! Осознав, где граница лжи (для каждого она ещё по-разному видна), – отступиться от этой гангренной границы! Не подклеивать мёртвых косточек и чешуек Идеологии, не сшивать гнилого тряпья – и мы поражены будем, как быстро и безпомощно ложь опадёт, и чему надлежит быть голым – то явится миру голым.
Итак, через робость нашу пусть каждый выберет: остаётся ли он сознательным слугою лжи (о, разумеется, не по склонности, но для прокормления семьи, для воспитания детей в духе лжи!), или пришла ему пора отряхнуться честным человеком, достойным уважения и детей своих и современников. И с этого дня он:
– впредь не напишет, не подпишет, не напечатает никаким способом ни единой фразы, искривляющей, по его мнению, правду;
– такой фразы ни в частной беседе, ни многолюдно не выскажет ни от себя, ни по шпаргалке, ни в роли агитатора, учителя, воспитателя, ни по театральной роли;
– живописно, скульптурно, фотографически, технически, музыкально не изобразит, не сопроводит, не протранслирует ни одной ложной мысли, ни одного искажения истины, которое различает;
– не приведёт ни устно, ни письменно ни одной “руководящей” цитаты из угождения, для страховки, для успеха своей работы, если цитируемой мысли не разделяет полностью или она не относится точно сюда;
– не даст принудить себя идти на демонстрацию или митинг, если это против его желания и воли; не возьмёт в руки, не подымет транспаранта, лозунга, которого не разделяет полностью;
– не поднимет голосующей руки за предложение, которому не сочувствует искренне; не проголосует ни явно, ни тайно за лицо, которое считает недостойным или сомнительным;
– не даст загнать себя на собрание, где ожидается принудительное, искажённое обсуждение вопроса;
– тотчас покинет заседание, собрание, лекцию, спектакль, киносеанс, как только услышит от оратора ложь, идеологический вздор или беззастенчивую пропаганду;
– не подпишется и не купит в рознице такую газету или журнал, где информация искажается, первосущные факты скрываются. […]
…Тот, у кого недостанет смелости даже на защиту своей души, – пусть не гордится своими передовыми взглядами, не кичится, что он академик или народный артист, заслуженный деятель или генерал, – так пусть и скажет себе: я – быдло и трус, мне лишь бы сытно и тепло».


Александр Солженицын «Жить не по лжи!» (1974).

Константин Васильев. Портрет Ф.М. Достоевского.


«Себя как в зеркале я вижу…»
А.С. Пушкин.


СУД «ВЕЛИКОГО ГРЕШНИКА»


«Много раз в черновиках к роману Достоевский пробовал найти тех, кто сможет обличить заговорщиков-отрицателей, противостоять им словом или делом. Искал и не находил никого – кроме Ставрогина.
Ставрогин, испорченный барчук, говорил в предсмертном письме о той молодежи, которая радуется царству посредственности, завистливому равенству, глупой безличности, отрицанию всякого долга, всякой чести, всякой обязанности.
“Говорят, они хотят работать – не станут они работать. Говорят, они хотят составить новое общество? Нет у них связей для нового общества, но они об этом не думают. Не думают!”
Ставрогин, оторванный от почвы аристократ, оказывался в романе единственным, кто мог смеяться над Петрушей и открыто презирать его. “Князя выставить в романе как врагом нигилизма и либерализма и высокомерным аристократом, – намечал автор. – Он в романе судья нигилизма”.
В романе “герой-солнце”, “князь и ясный сокол” отказывается от трона и венца, которые предлагает ему вождь заговорщиков. Великий грешник Ставрогин, разобравшись в целях и методах “деятелей движения”, порывает с ними. Сознав реальную опасность мести Шатову, предупреждает о готовящемся убийстве. Несмотря на опутавшую его сеть шантажа, игнорирует шантажистов. Разглядев амбиции беса-политика Петруши, демонстрирует отвращение от “пьяного” и “помешанного”.
Подводя итог своей жизни, дает нравственную оценку верховенцам. “Я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог, и не потому чтобы боялся смешного, – я смешного не могу испугаться, – а потому, что всё-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило. Но если б имел к ним злобы и зависти больше, то, может, и пошел бы с ними. Судите, до какой степени мне было легко и сколько я метался!”
Ставрогин не совершил подвига исповеди и покаяния. Он не избежал греха попустительства и бросил город на произвол грабителей и погромщиков. Он был против убийства, но знал, что люди будут убиты, и не остановил убийц. Не устоял в искушениях страсти и погубил Лизу. Совершил смертный грех самоубийства.
Но Ставрогин не участвовал в крови по совести и в разрушении по принципу. В свете того реального опыта, который не обошел Россию, где была широкомасштабно опробована программа Верховенского, пример ее осуждения, противоборства и отказа от самозваной власти явил собой нечто в высшей степени поучительное.
Во всяком случае, Достоевский не нашел никого другого, кто бы в лицо маньяку и негодяю Петруше мог сказать то, что сказал ему Ставрогин с риском для жизни.
Опыт смуты – в виде лабораторного эксперимента – был произведен в масштабах только одного города, в течение только одного месяца, силами только одной пятерки заговорщиков, действовавших подпольно и пока не имевших власти.
Через три месяца после завершения этой пробы город оправился, отдохнул и отдышался, – но не одумался: похоронив мертвецов и арестовав пятерку, он легкомысленно выпустил и позволил ускользнуть за границу ее руководителю.
Успокоившись, люди вновь начали творить мифы, считая Петра Степановича “чуть не за гения”. Все могло начаться снова и с новым размахом».


Людмила Сараскина «Достоевский». М. 2013. С. 585-587.

Доменико Цампьери. Девушка и единорог. 1602 г.

Константин Васильев. Портрет Ф.М. Достоевского.


«Себя как в зеркале я вижу…»
А.С. Пушкин.


РУССКИЙ БОГ И «ЖЕНЕВСКИЕ ИДЕИ»


«Власть “в законе”, равно как и самозванцы, рвущиеся к власти, создает идеологические мифы, которые должны обосновать, обезпечить и обставить все властные притязания туманом неопровержимой законности.
Социальная утопия с репутацией догмы – таким представлен в “Бесах” идейный первоисточник, провоцирующий смуту. Идеологическое своеволие объявляет себя единственным носителем истины; политическая программа переделки мiра “по новому штату” без всяких гарантий своей состоятельности, аморальность деятелей, присвоивших себе право решать за других, в чем их счастье, образуют изначальный дефект того теоретического фундамента, который положен в основу социального проектирования.
Главный идеолог смуты, бес-мономан Шигалев, свое право на монополию в деле переустройства мiра утверждает с фанатичным упорством, полагая, что его доктрине нет и не может быть никакой альтернативы: “Я предлагаю... земной рай, и другого на земле быть не может”. Шигалев рассчитывает утвердить доктрину о неизбежности безграничного деспотизма при построении мiровой гармонии: “странное животное, которое называется человеком”, не приспособлено ни к чему другому.
“Бесы” провидчески называли цену, которую требовала смута для построения нового общества, – 100 миллионов голов, и тут же на сцену выходили политики, перехватывая инициативу у идеологов.
Сомнительная репутация Петра Верховенского, шлейф предательства, подозрения в связях с охранкой не мешали адептам признавать его “двигателем”: слишком лестно было иметь шефом уполномоченного из заграничного Центрального комитета.
Чтобы внутри организации не возникало инакомыслия, все ее члены должны были следить друг за другом и писать отчеты наверх. Являясь уставной обязанностью члена организации, донос и слежка становились способом выживания.
Борьба за цель, не боящаяся никаких средств, отрицание нравственных соображений, если они не увязываются с интересами организации или тем более противоречат ей, провозглашались как новое революционное слово. Старый тезис Раскольникова “кровь по совести” в практике смуты выходил из подполья и внедрялся в жизнь. Фарс политического спектакля “У наших” стал первой пробой пятерки, когда вождь публично выявлял врага организации и предателя; члены пятерки восприняли “уроки бдительности” с энтузиазмом. Совместная преступная акция, общий грех разделенного злодейства, как точно угадал Ставрогин, стали залогом партийно-группового единства.
Никто из группы не смог и не захотел реально помешать убийству, не сделал попытки предотвратить гибель вчерашнего товарища. Политический клейстер был сварен; отныне “наши”, загнанные в угол, обязывались выполнять “свободный долг” по первому требованию.
Убийство, совершенное пятеркой во главе с ее лидером, высветило генетический код будущего – если оно пойдет вслед за предначертаниями Петра Верховенского. “Мне нет дела, что потом выйдет: главное, чтоб существующее было потрясено, расшатано и лопнуло” – именно этот нечаевский принцип пытается осуществить Петр Верховенский.
Образ смуты представляется ему в подробностях поистине апокалипсических. Русский Бог, который спасовал перед “женевскими идеями”; Россия, на которую обращен некий таинственный index, как на страну, наиболее способную к исполнению “великой задачи”; народ русский, которому предстоит хлебнуть “свеженькой кровушки”, – не устоят. И когда начнется смута, “раскачка такая пойдет, какой еще мiр не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам...”.
Страна, которую маньяк и мистификатор Петруша избрал опытным полем для эксперимента, обрекалась им на режим, где народ, объединенный вокруг ложной идеологии, превращался в толпу, где правители, насаждая идолопоклонство и культ человекобога, манипулируют сознанием миллионов, где всё и вся подчиняется “одной великолепной, кумирной, деспотической воле”.
Логика смуты вела к диктатуре, власти идеологического бреда, к кошмару привычного насилия.
Бесовская одержимость силами зла и разрушения, гордыня идеологического своеволия, претензии на господство, “свехчеловеческое” мiрочувствование – эти глубинные, неискоренимые духовные пороки политического честолюбца и руководителя смуты обнажали некие сущностные законы противостояния добра и зла.
Россия, раздираемая бесами, стояла перед выбором своей судьбы; угроза ее духовному существованию, опасность превращения страны в арену для “диаволова водевиля”, а ее народа – в человеческое стадо, понукаемое и ведомое к “земному раю” с “земными богами”, были явственно различимы в демоническом хоре персонажей смуты.
Нравственный и политический диагноз болезни, коренившейся в русской революции, художественный анализ симптомов и неизбежных осложнений – были равны ясновидению и пророчеству».


Людмила Сараскина «Достоевский». М. 2013. С. 583-585.


Окончание следует.

Константин Васильев. Портрет Ф.М. Достоевского.


«Себя как в зеркале я вижу…»
А.С. Пушкин.


БУТАФОРСКАЯ ВЛАСТЬ РОЖДАЕТ «БЕСОВ»


«Власть официальная, в лице губернатора фон Лембке, по видимости – законная, но по сути своей случайная и выморочная, в духе общих тенденций, тоже начинает притворяться законной и призванной. Самозванец, севший на трон губернии, придумывает образ правления, нацеленный исключительно на воспроизводство самовластия.
Имитация деятельности становится ключом к тому спектаклю, который разыгрывает власть-оборотень; механизмы власти, пусть случайной, но намертво вцепившейся в шальное кресло, неустрашимо циничны: предельная концентрация власти, произвол и деспотизм. Господствует принцип: придумывайте сверху все что хотите, но дайте нам полную власть на местах, и мы вас поддержим во всех ваших начинаниях.
Стиль губернской власти – при полном видимом подчинении верхам полное же и бездействие – устраивают верхи; торжествующий цинизм в отношении целей власти, господствующий в “начальственном государстве”, не допускает никакого гражданского общества, никакой социальной жизни.
Все институты власти имеют откровенно бутафорский характер, когда всякое преобразование фиктивно, всякий закон двусмыслен, всякое право иллюзорно. Имитация институтов власти, двойственность их бытия – ударный пункт губернатора фон Лембке: “Всё судя по взгляду правительства. Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажутся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся налицо. Пройдет необходимость, и их никто у меня не отыщет”.
Привычное стремление к имитации и маскараду власти, к бутафории и фикции в институтах управления имеет в своей основе серьезную причину: всеобщее сомнение в законности законной власти, не имеющей никакой другой идеи кроме себя самой.
Власть, запятнанная самозванством и своеволием, неминуемо плодит новых самозванцев-претендентов. Хозяева губернии и мiр заговорщиков корыстно нуждаются друг в друге как в выигрышном средстве для достижения политических целей.
Авантюристами оказываются изначально обе партии – и партия правителей, и партия заговорщиков; при этом вина “верхов” за “всеобщий сбивчивый цинизм” неизмеримо серьезнее, ибо атмосферу общественного скандала они первые пытаются выгодно использовать в своих интересах.
Бесы смутного времени, таким образом, не изобретают, а лишь заимствуют у законной власти методы и способы правления, усваивая и корысть, и манипуляторство, и игру в либерализм.
Концепция российской власти, трактуемой в мiре прокламаций как нечто праздное и вздорное, имеет весьма широкое хождение. Тезис: “У нас не за что ухватиться и не на что опереться” – будоражит умы.
“Я уже потому убежден в успехе этой таинственной пропаганды, – объясняет онемечившийся русский писатель Кармазинов, – что Россия есть теперь по преимуществу то место в целом мiре, где всё что угодно может произойти без малейшего отпору... Святая Русь – страна деревянная, нищая и... опасная, страна тщеславных нищих в высших слоях своих, а в огромном большинстве живет в избушках на курьих ножках. Она обрадуется всякому выходу, стоит только растолковать. Одно правительство еще хочет сопротивляться, но машет дубиной в темноте и бьет по своим. Тут всё обречено и приговорено. Россия, как она есть, не имеет будущности».


Людмила Сараскина «Достоевский». М. 2013. С. 582-583.



Продолжение следует.

Константин Васильев. Портрет Ф.М. Достоевского.


«Себя как в зеркале я вижу…»
А.С. Пушкин.


ЛЮДИ «ПОДПОЛЬЯ»


«Десятого февраля 1873 года Достоевский отправил экземпляр романа вместе с сопроводительным письмом […] Наследнику Престола, будущему Императору Александру III. Много позднее этот эпизод комментировала А.Г. Достоевская: “Его высочество, всегда интересовавшийся произведениями Федора Михайловича, в разговоре с К.П. Победоносцевым выразил желание знать, как автор ‘Бесов’ смотрит на свое произведение”. […]
“Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны...” – отвечал Достоевский Наследнику Престола и приглашал Его обратить хотя бы малое внимание на одну из самых опасных язв нынешней цивилизации, “странной, неестественной и несамобытной”.
...Люди и жизнь в “Бесах” тяжело больны. Как липкая паутина, опутывают жителей губернского города “роковые тайны”, “пугающие слухи”, “нечто неясное и неизбежное”. Когда же тайны выходят наружу, люди с ужасом шарахаются друг от друга, горестно восклицая: “Это не то, нет, нет, это совсем не то!”
Из тайных превращаясь в явные, события обнаруживают свое истинное лицо; “с хохотом и визгом” изнаночный бесовский мiр выдает свои секреты. И тогда помолвка оборачивается трескучим скандалом, именины – сборищем заговорщиков, “праздник гувернанток” – разбоем и пожаром, “роковая страсть” – разлукой и гибелью, “последняя надежда” – гримасой отвращения и петлей.
Не только люди, но и события оказываются ряжеными, они только притворяются благопристойными и приличными, однако под видом одного происходит совсем другое, под личиной дозволенного таится запретное, под маской легального совершается подпольное.
Мiр, мутный и отравленный, с плотной и густой атмосферой тайн, с событиями-оборотнями и людьми-ряжеными, рождает тайных эмиссаров заграничной власти – ревизоров, соглядатаев, шпионов. Соблазн злоупотребления самозваной властью в “городе тайн” чрезвычайно велик и легко доступен – достаточно ловко пущенной в ход сплетни.
Обаяние секретных поручений, особых полномочий, приватных связей в Петербурге и Европе действует неотразимо; иллюзия “высоких сфер”, “заграничных комитетов”, “безчисленных разветвлений” и “центральных бюро” смущает всех поголовно. Микроб самозваной власти кружит головы; “самозванческая мелкота” – “мелкие бесы” любой ценой стремятся узаконить свой статус, укрепиться в новом качестве, удостовериться в надежности полномочий вышестоящего. Идея, что Петр Верховенский – эмиссар, приехавший из-за границы с высоким мандатом, не только сразу укоренилась, но весьма льстила “мелкоте”.
Болезнь русской личности, слабость и неопределенность пределов, ею занимаемых, легкость, с какой душа человека вытесняется из круга своего бытия, – эти основные черты российского общества проявились в “Бесах” с неистощимым разнообразием вариантов. Рамки бытия персонажей романа не просто слабы и неопределенны, они фиктивны.
Статус человека зыбок и крайне неустойчив; с большим трудом и лишь очень условно можно говорить о персонажах романа, кто они.
Видимость некоего положения, вывеска, под которой они живут, профессии, которыми они владеют, присутственные места, которые они посещают, – все оказывается фикцией; люди пребывают вне круга казенных обязанностей во все время своего романного существования.
Не имея определенных занятий, герои “Бесов” сосредоточены на неких сокровенных планах, захвачены новыми мыслями, одержимы подпольными идеями и легко втягиваются в любые интриги и обманы.
Подпольная деятельность обретает профессиональный характер, полулегальное существование порождает манию “чужого статуса” и жажду власти».


Людмила Сараскина «Достоевский». М. 2013. С. 581-582.



Продолжение следует.

«БРАТСКИЙ» НАДЗОР




Продолжая тему:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/270973.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/272082.html



«НА ПУТИ ДУХОВНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ РОССИИ»:


3 июля 1996 г. избран Президент Ельцин.
6 июля 1996 г. масоны, принадлежащие к т.н. «Древнему и принятому шотландскому уставу», в который некогда входили небезызвестный Альберт Пайк, Джузеппе Гарибальди и Гарри Трумэн, провели в Москве церемонию инсталляции «Верховного Совета России».




















[…]




[…]


Tags:




«…Осудят ее в каторгу […], поразят и раздавят… приговором и, двадцатилетнюю, еще почти не начавшую жить, […] ринут в каторгу и – что же выйдет? Много вынесет она из каторги? Не ожесточится ли душа, не развратится ли, не озлобится ли навеки?
Кого когда исправила каторга? И главное – всё это при совершенно неразъясненном и неопровергнутом сомнении […]
Опять повторю […]: “Лучше уж ошибиться в милосердии, чем в казни”.
Оправдайте несчастную, и авось не погибнет юная душа, у которой, может быть, столь много еще впереди жизни и столь много добрых для нее зачатков.
В каторге же наверно всё погибнет, ибо развратится душа, а теперь, напротив, страшный урок, уже вынесенный ею, убережет ее, может быть, на всю жизнь от худого дела; а главное, может быть, сильно поможет развернуться и созреть тем семенам и зачаткам хорошего, которые видимо и несомненно заключены в этой юной душе.
И если бы даже сердце ее было действительно черствое и злое, то милосердие смягчило бы его наверно. Но уверяю вас, что оно далеко не черствое и не злое и что об этом не я один свидетельствую.
Неужели ж нельзя оправдать, рискнуть оправдать?"



Ф.М. Достоевский. «Дневник писателя». 1876 год. Декабрь



Приговоренный посмертно


«Кто ж его посадит? Он же памятник!»
К/ф «Джентльмены удачи».


«Теперь деревня Льгово, а прежде древний город Ольгов стал на высоком обрыве над Окою: русские люди в те века после воды, питьевой и бегучей, второй облюбовывали – красоту. Ингварь Игоревич, чудом спасшийся от братних ножей, во спасенье своё поставил здесь монастырь Успенский. Через пойму и пойму в ясный день далеко отсюда видно, и за тридцать пять вёрст на такой же крути – колокольня высокая монастыря Иоанна Богослова.
Оба их пощадил суеверный Батый.



А.И. Солженицын в Богословском монастыре, 1994 г.

Это место, как своё единственное, приглядел Яков Петрович Полонский и велел похоронить себя здесь. Всё нам кажется, что дух наш будет летать над могилой и озираться на тихие просторы.
Но – нет куполов, и церквей нет, от каменной стены половина осталась и достроена дощаным забором с колючей проволокой, а над всей древностью – вышки, пугала гадкие, до того знакомые, до того знакомые… В воротах монастырских – вахта. Плакат: “За мир между народами!” – русский рабочий держит на руках африканёнка.
Мы – будто ничего не понимаем. И меж бараков охраны выходной надзиратель в нижней сорочке объясняет нам:
– Монастырь тут был, в мiре второй. Первый в Риме, кажется. А в Москве – уже третий. Когда детская колония здесь была, так мальчишки, они ж не разбираются, все стены изгадили, иконы побили. А потом колхоз купил обе церкви за сорок тысяч рублей – на кирпичи, хотел шестирядный коровник строить. Я тоже нанимался: пятьдесят копеек платили за целый кирпич, двадцать за половинку. Только плохо кирпичи разнимались, всё комками с цементом. Под церковью склёп открылся, архиерей лежал, сам – череп, а мантия цела. Вдвоём мы ту мантию рвали, порвать не могли…



Александр Солженицын у обезкрещенной могилы Якова Полонского. 1994 г.

– А вот скажите, тут по карте получается могила Полонского, поэта. Где она?
– К Полонскому нельзя. Он – в зоне. Нельзя к нему. Да чо там смотреть? – памятник ободранный? Хотя постой, – надзиратель поворачивается к жене. – Полонского-то вроде выкопали?
– Ну. В Рязань увезли, – кивает жена с крылечка, щёлкая семячки.
Надзирателю самому смешно:
– Освободился, значит…»



Александр Солженицын «Прах поэта».

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner