?

Log in

No account? Create an account

ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ (3)




Вспоминая о министре путей сообщения в 1872-1874 гг. графе Алексее Павловиче Бобринском (1826–1894), служивший под его началом Сергей Юльевич Витте в рукописных заметках замечал: «Это был благороднейший и честнейший человек […] За свое благородство он угодил, будучи министром путей сообщения, на гауптвахту (не потрафил княгине Долгорукой (Юрьевской) в ее денежных аферах), а затем вышел в отставку и более не являлся в столицу» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 2. С. 452).
В опубликованных недавно стенографических записях этот эпизод освещен гораздо более подробно:
«…Алексей Бобринский, будучи министром путей сообщения, вел дело крайне самостоятельно. В это время приходилось строить Ростово-Владикавказскую дорогу и явился вопрос: кому дать концессию Ростово-Владикавказской дороги?
В это время Император Александр II уже влюбился и интимно жил со Своей будущей морганатическою женою княгинею Юрьевскою, урожденною княжной Долгорукой. Эта княжна Долгорукая не брезговала различными крупными подношениями, и вот она через Императора Александра II настаивала, чтобы дали концессию на постройку Ростово-Владикавказской дороги – не помню кому: или инженеру Фелькерзаму или какому-то другому железнодорожному концессионеру – чуть ли не Полякову.



Иван Крамской. Портрет графа Алексея Павловича Бобринского.

Граф Алексей Бобринский, как человек очень порядочный, конечно, очень возмущался тем, что концессии даются грязным способом, а потому всячески этому сопротивлялся. Вот как-то раз он был в Царском у Императора Александра II; Император с ним заговорил о том, что, вот, Он дал концессию такому-то… (?) И почему он, Бобринский, со своей стороны, не хочет этого сделать? Тогда Алексей Бобринский ответил, что он не хочет этого делать потому, что считает то лицо, которому предполагается дать концессию, человеком неблагонадежным, который много денег заберет себе в карман, и что он считает невозможным так тратить государственные деньги.
Тогда Александр II рассердился на Бобринского и сказал ему много неприятного. В конце концов, Он сказал: “Ну, так ты в таком случае выбери своего концессионера из людей, которых считаешь честными, и представь его сегодня же, чтобы вопрос о том, кому будет дана концессия, был бы сегодня же кончен”, и что ждать Он не намерен. […]
Но подобного рода действия Алексею Бобринскому даром не прошли. Как-то, через некоторое время, Александр II проезжал по Варшавской железной дороге, Его встретил граф Бобринский, который при этом был одет в несоответствующую форму. Увидев это, Император Александр II приказал ему идти на гауптвахту; Бобринский отправился на гауптвахту, но затем, конечно, подал в отставку…» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 1. Кн. 1. С. 115-116).



Сергей Юльевич Витте (1849–1915).

Учитывая охватившую Россию в Царствование Императора Александра Николаевича железнодорожную лихорадку, еще 20 декабря 1870 г. были утверждены тщательно разработанные правила, призванные предупредить злоупотребления: «Министр путей сообщении, по соглашению с министром финансов, вырабатывал нормальный проект концессии и через Комитет министров представлял этот проект на Высочайшее утверждение. По утверждении проекта министр путей сообщения вел переговоры с конкурирующими соискателями концессии и, выбрав из них “благонадежнейшего”, представлял поддерживаемую им кандидатуру – также через Комитет министров – на Высочайшее утверждение. Таков был законный порядок при получении концессии» («Красный Архив». Т. 56. М. 1933. С. 145).
На это малодоступное и, одновременно, единственное действенное место («Высочайшую волю») и делали ставку рвавшиеся к многомиллионным барышам дельцы. Ключиком к заветной дверце была (согласилась быть!) Царская метресса.
Сведения об этом содержались не только в уже приводившихся нами воспоминаниях С.Ю. Витте, поступившего на службу в железнодорожное ведомство еще в 1870 г. по протекции министра графа А.П. Бобринского и дослужившегося в 1892 г. до поста министра путей сообщения; их можно найти также в мемуарах барона А.И. Дельвига (1813–1897), прослужившего на разных должностях в том же министерстве около сорока лет.
В своих редко упоминаемых ныне мемуарах «Полвека русской жизни», вышедших в двух томах в 1930 г., Андрей Иванович пишет, что выдача концессии на строительство железных дорог зависела «от лиц, приближенных к Государю» – «каких-то Зубкова и князя Долгорукова... действующих на Государя через сестру последнего – княжну Долгорукую». (Речь тут идет о князе Михаиле Михайловиче Долгоруковом (1838–1902), старшем брате Екатерины Михайловны.)



Илья Репин. Портрет барона А.И. Дельвига. 1882 г.

Всех этих свидетельств, однако, было все же недостаточно для доказательства причастности княжны Е.М. Долгоруковой вместе с образовавшимся вокруг нее кружком к организации системы взяточничества. Это стало возможным только после обнаружения и публикации после революции весьма информативных подробных дневников сенатора (1873) и Государственного секретаря (1883-1892) А.А. Половцова.
Александр Александрович был в формировавшейся в России во второй половине XIX в. системе власти человеком «своим». В 1861 г. подававший большие надежды, однако весьма скромного достатка, молодой чиновник А.А. Половцов составил весьма выгодную партию. Его супругой стала одна из богатейших невест того времени – приемная дочь последнего придворного банкира Российской Империи барона Александра Людвиговича фон Штиглица (1814–1884).



Барон Александр Людвигович фон Штиглиц. 1865 г.

Сей управлявший в 1860-1866 г. Государственным банком человек был, несмотря на прокламируемое лютеранское исповедание, вовсе не немцем, а евреем (Я.И. Рабинович «В поисках судьбы. Еврейский народ в круговороте истории». Кн. 1. М. 2001. С. 214). Лютеранство в то время в России принимали многие евреи и эта уловка введения в заблуждения была хорошо известна. По замечанию современного еврейского исследователя, «введенные впоследствии опросные листы для чиновников […] содержали вопрос: “Из какого вероисповедания перешли в православие?” Ответ мог гласить – из лютеранства. Крещёные мерзавцы […] таким путем избегали упоминания слова “иудаизм”» (С.Ю. Дудаков «Этюды любви и ненависти». М. 2003. С. 273).
До сих пор нет единого мнения, кем же на самом деле была супруга А.А. Половцова. Одни утверждают, что Надежда Михайловна была приемной дочерью барона, «подброшенной» ему «по договоренности» в июне 1843 г. (отсюда происходила ее девичья фамилия Юнина / Июнева). Настоящими же ее родителями были Великий Князь Михаил Павлович (1798–1849), брат Императоров Александра I и Николая I, и «фрейлина К». Другие говорят, что она была внебрачной дочерью самого Штиглица. Вряд ли, конечно, сама эта официально дозволенная двойственность была случайна.
Как бы то ни было, а после смерти в 1884 г. приёмного отца Н.М. Половцова стала единственной наследницей огромного состояния, доходившего, по некоторым оценкам, до 38 млн. руб. Недвижимое имущество составляли имения, особняки, дачи, доходные дома, процентные бумаги, фабрики в Нарве и Петербурге, заводы на Урале. Барону Штиглицу принадлежала треть всех уральских приисков (в северо-западной его части). Один из крупнейших металлургических заводов там был назван в честь приемной дочери – Надеждинском / ныне Серов (А. Гребенкин «Надежда Михайловна Половцова» // «Верую. Православная газета». Надеждинск/Серов. 2007. № 7 (29). С. 9-10).



Александр Александрович (1832–1909) и Надежда Михайловна (1843–1908) Половцовы.

Первая публикация дневников А.А. Половцова произошла вскоре после революции (таким образом, интерес нового режима в их обнародовании очевиден), однако ценности содержащейся в них информации это не умаляет.
Наиболее заметной такого рода публикацией была появившаяся в 1933 г. в «Красном архиве» (т. 56) подборка фрагментов дневников А.А. Половцова под названием «Романовы и железнодорожные концессии в 70-е гг. XIX в.».
Вот одна из записей (от 28 июля 1871 г.), рассказывающая, со ссылкой на информированных из первых рук родственников, о грозе, разразившейся над предшественником уже упомянутого нами министра путей сообщения (в 1872-1874 гг.) графа А.П. Бобринского – графом Владимiром Алексеевичем Бобринским, занимавшим этот пост в 1869-1871 гг.: «Владимiр Бобринский получил от Государя приказание отдать Севастопольскую дорогу Губонину, т.е. Михаилу Долгорукову [брату княжны Е.М. Долгоруковой. – С.Ф.]. Никакие возражения не были выслушаны. В. Бобринской написал письмо за границу Государю, сказав, что считал обязанностью исполнить это приказание, но за сим почитает себя обезчещенным и просит об увольнении. Из другого источника мне известно, что Долгорукий за исходатайствование этой концессии получает 800 тыс. руб. Сестра его всё время писала письма Государю в Эмс о деле и получала телеграммы, успокаивавшие её об успехе; потом она сама поехала в Эмс под фамилиею мадемуазель Schoultz и получила из рук в руки 100 тыс. руб. Взявши эти деньги у Шувалова, командовавшего Главною квартирою, Александр Николаевич приказал не показывать их взятыми единовременно, а разбить их по счетам, т.е. сделать подлог. Александр Николаевич бывает у княжны Долгорукой почти ежедневно между 7 и 8 часами. Два шпиона, сопровождающие его, получают от него поручения, и таким образом он думает, что никто его не видит, тогда как разумеется другие два продолжают следить и представлять донесения Шувалову».
К сожалению, далеко не все дневники А.А. Половцова опубликованы. Вот две записи на ту же тему, выписанные непосредственно в архиве:

См. комменты wasiliy_kot к по́сту: https://il-ducess.livejournal.com/247672.html


Борис Кустодиев. Александр Александрович Половцов. Портретный этюд к картине «Торжественное заседание Государственного Совета». 1902-1903 гг.

6 августа 1879 г.: «Преображенский праздник. Во время развода княжна Долгорукова на главном подъезде дворца сидит в креслах, имея возле себя своего сеттера, составляющего повторение собак, сопровождающих Государя. […]
Кстати, расскажу ещё историю о княжне Долгоруковой. Граф Владимiр Бобринской, бывши министром путей сообщения, получил от Государя приказание отдать концессию на какую-то железную дорогу княжне Долгоруковой и её брату. После подтверждения Бобринской принёс проэкт указа об этом и после подписания указа Государем контрассигновал этот указ, но тотчас вслед за тем вынул из кармана просьбу об отставке и тем же пером подписал эту вторую бумагу, которую одновременно подал Государю, принявшему с молчанием, отличающим Его посредственность. К этому надо прибавить, что уже перед тем Бобринской отказал в выдаче концессии принцу Дармштадскому, брату Императрицы, несмотря на многочисленные полученные от Неё по сему предмету записочки».



Император Александр II в 1880 г.

9 ноября 1880 г.: «Обстоятельства отставки Бобринского особенно замечательны. Для устранения злоупотреблений при исходатайствовании концессий было постановлено в Совете под председательством Государя, что на будущее время министр путей сообщения вместе с министром финансов будут рассматривать наиболее выгодные и серьёзные предложения и затем вносить своё заключение в Комитет министров. Для двух линий, составлявших в сложности 1200 вёрст, были сделаны предложения, и по рассмотрении их Бобринский остановился на предложении, кажется, Варшавского, ценою, кажется, 33 т. за версту. Провожая Государя за границу до Вержболова, Бобринский стал докладывать ему это дело и, поименовав конкурентов, сказал, что считает справедливым отдать тем, кои просят наименьшую цену. Выслушав, Государь отвечал, что Он желает отдать другому, который просил не 33, а 36 т. Бобринский сказал, что, вероятно, неясно выразился, и повторил сказанное, но Государь ему отвечал: “Да, Я понял; ты избираешь одного, а Я избираю другого”. Бобринский стал доказывать, что избирает того, который просит дешевле, и что это составляет разницу около шести миллионов, но Государь, запрошенный княжною Долгоруковою, стоял на своём. Тогда Бобринский сказал Ему:
– По закону я в качестве министра должен внести это от своего имени; так Ваше Величество требуете, чтобы я так и сделал?
– Да, Я тебе это предписываю.
– У меня честь одна и я её никому не отдам, – был ответ.
– Довольно! – закричал разбешенный властелин».



Граф Владимiр Алексеевич Бобринский (1824–1888).

Другой весьма важный эпизод – борьба за получение концессии на строительство Владикавказской железной дороги. Об этом пишут в своих воспоминаниях и граф С.Ю. Витте и барон А.И. Дельвиг, однако они не раскрывают движущих пружин этой истории.
Представление о том, как всё это происходило, дают опять-таки записи из дневника хорошо информированного А.А. Половцова, приведенные в публикации 1933 г. в «Красном Архиве».
Первая из них датируется 18 июня 1871 г., то есть временем много ранее того, когда была утверждена сама концессия (2 июля 1872 г.).
«Последнее время, – пишет А.А. Половцов, – шла горячая борьба о том, кому отдать постройку Кавказских железных дорог. Были три кандидата: некто Фалькенгаген, кандидат министра путей сообщения гр. А. Бобринского, Поляков – кандидат В[еликого] Кн[язя] Михаила Николаевича, наместника Кавказа, и Ефимович – кандидат Долгорукой, – следовательно, Высочайше патронированный. В городе рассказывали, что каждый из патронов хвалился, что покинет свое место, если его кандидату не будет дано предпочтение. Дело кончилось тем, что Поляков, подъехав к Долгорукой, обещал дать больше денег, чем Ефимович, и получил концессию. Бобринский преспокойно остался на месте, а Поляков заплатил два с половиной миллиона. Виноват не Поляков, а матушка Россия».



Самуил Соломонович Поляков (1837–1888) – концессионер и строитель железных дорог в Российской Империи.

Вторая, более подробная запись в дневнике А.А. Половцова относится уже ко времени после убийства Императора Александра II.
В ней приводится рассказ генерал-адъютанта ЕИВ графа Петра Андреевича Шувалова, в 1866-1874 гг. шефа жандармов и начальника Третьего отделения, получившего за свое большое влияние на Государя прозвище «Петр IV».
Разговор состоялся на охоте в имении брата графа П.А. Шувалова и сразу же был занесен А.А. Половцовым в дневник.
18 декабря 1883 г.: «Первый рассказ: покойный Государь находился в Ливадии с княжною Долгорукою. В Комитете министров рассмотрен был вопрос о том, кому отдать постройку Кавказской железной дороги. Комитет решил единогласно отдать концессию Фалькенгагену, предложившему наиболее выгодные условия. Журнал Комитета был отправлен в Крым и вернулся оттуда с Высочайшею резолюцией такого содержания: “Пересмотреть вновь с тем, чтобы отдать Полякову”. […]
Между тем на бирже и по всему городу ходили слухи, что Поляков дал взяток на 7 миллионов рублей, чтобы постройка была отдана ему. Вернувшись из Комитета, я послал за Поляковым и встретил его. словами: “Вы распространяете ложные слухи о том, будто заплатили семь миллионов взяток для получения концессии; если вы не представите мне доказательств справедливости этого факта, то я вас арестую и назначу следствие”.



Граф Петр Андреевич Шувалов. 1880-е гг.

Напуганный Поляков тут же сел и собственноручно написал список лиц и сумм, им обещанных: 3 ½ миллиона было обещано княжне Долгорукой, a 3 ½ разным должностным лицам на Кавказе.
Через несколько дней Государь возвратился из Ливадии […]
Доклад всегда происходил у окна кабинета […]
На вступительные Его слова: “Ну, что вы мне скажете, мой дорогой Шувалов?” я прямо отвечал: “Ваше Величество, я очень огорчен, что мне приходится начать свой доклад с крайне неприятного дела. Биржа и город, полны слухов о взятке, которую Поляков обещал за получение концессии на Кавказскую линию железной дороги”.
Слова эти произвели перемену и лице и дрожание карандаша.
Государь: “Что вы хотите сказать? Что Меня обвиняют в получении взятки?”
Шувалов: “Я слишком искренний Ваш верноподданный, чтобы подобная мысль могла у меня возникнуть. Однако говорят о 3 ½ миллионах, обещанных одной особе, и о 3 ½, обещанных группе лиц”.
Государь: “Я вам запрещаю произносить имя этой особы. Она слишком высока по своим моральным качествам, она вне всяких подозрений, и вообще всё это клевета”.
Шувалов: “Ваше Величество, неужели Вы считаете, что я так прост, чтобы выставлять такие обвинения, не имея подтверждающих документов? Вот документ с обещаниями, сделанными Поляковым, документ, написанный его собственной рукой”.
Государь взял список и долго и внимательно его рассматривал.
После довольно продолжительного разговора Государь согласился на то, чтобы концессия была немедленно отдана министром путей сообщения графом Алексеем Павловичем Бобринским не Фалькенгагену и не. Полякову, а какому-то третьему кандидату.



С.Л. Левицкий «Император Александр II в рабочем кабинете» 1880 г.

Шувалов, довольный результатом разговора, ушел в свою комнату и собрался ехать к Бобринскому, когда был снова позван к Государю, повидавшему в промежуток времени княжну Долгорукую. На этот раз произошел крайне оригинальный разговор. Государь настаивал на одном лишь обстоятельстве, что девица Шебеко, родственница княжны Долгорукой, получила от своих родителей 300 тыс. руб., что брат ее, кавалергардский офицер, выманил у нее эти деньги и растратил их, что справедливость требует, чтобы этот капитал в 300 тыс. руб. был восстановлен в руках девицы Шебеко и что поэтому Шувалов может делать, как хочет, но обязан представить эти деньги.
Выслушав подобное заявление, Шувалов поехал к Бобринскому и рассказал ему все это. Поразмыслив, они решили сообща, что триста тысяч составляют сумму гораздо меньшую, чем семь миллионов, и потому, вызвав немедленно кандидата, предназначенного для получения концессии, объявили ему, что он получит концессию в продолжение 2 ¼ часов, но под двумя условиями: во-первых, не говорить никому ни слова, а во-вторых, внести триста тысяч иа известные нм обоим расходы. Разумеется, концессионер принял такое объявление с восхищением.
В следовавшие за этими событиями дни докладов Шувалов всякий раз возил Государю портфель, набитый тысячей сторублевых бумажек. Ко дню третьего доклада концессионер не мог представить всей суммы ста тысяч, а привез лишь 60, обещая в самом непродолжительном времени доставить остальные 40, но Государь, полный недоверия, отказался принять портфель до восполнения его недостающим числом портретов Своей Прабабки». (На сторублевых банкнотах того времени были изображения Императрицы Екатерины Великой.)



Окончание следует.

ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ (2)




Большую роль играла находившаяся при княжне Е.М. Долгорукой ее подруга, компаньонка, крестная и бонна ее детей – Варвара Игнатьевна Шебеко (1840–1931), приходившаяся благодетельнице невесткой (сестра ее Софья Шебеко была замужем за князем Василием Михайловичем Долгоруким – братом фаворитки Императора).
Наряду с сестрой Екатерины Михайловны, Марией (1850–1907), за которой также одно время ухаживал Александр II, В.И. Шебеко была членом «могущественного трио», оказывавшим колоссальное влияние на Императора, настраивая Его против Своей законной Семьи.



Джорджиане Микеле. Портрет графини Марии Михайловны Берг, урожденной княжны Долгоруковой. 1871 г.

Сохранились немало свидетельств того, как Варвара Шебеко, также смолянка, пыталась, используя положение своей подруги, обделывать свои дела. «Много я видал на своем веку отчаянных баб, – писал о ней современник, – но такой еще не случалось мне встречать» («За кулисами политики 1848-1914». М. 2001. С. 194).
Передавали, как однажды «Вава» (домашнее прозвище В.И. Шебеко у Долгоруких) о чем-то настойчиво просила Императора, а Тот, вяло отбиваясь, все повторял: «Нет, нет, Я уже говорил вам, Я не должен этого делать, это невозможно» (Л. Ляшенко «Александр II, или История трех одиночеств». С. 137).
Однако о том, как невозможное часто становилось очень даже возможным, мы знаем на примере Царских дневниковых записей о настоятельных просьбах Долгорукой легализовать ее положение. Одна из таких записей была сделана 22 мая 1880 г. в день кончины Императрицы Марии Феодоровны: «Я сделаю для нее все, что будет в Моей власти, но Я не смогу пойти против интересов родины». А вот, что занес Он в дневник уже 28 мая, сразу же после похорон Супруги: «Я дал слово чести и Я должен его сдержать, даже если Россия и История Мне этого не простят».
«Согласно воспоминаниям современников, – читаем в одной из биографий Императора Александра II, – Варвара Шебеко и ее брат за спиной Императора торговали железнодорожными концессиями и втянули в эту деятельность Е.М. Долгорукую. Причем речь на этих “торгах” шла о сотнях тысяч, а то и миллионах рублей» (Л. Ляшенко «Александр II, или История трех одиночеств». С. 338).



Княжна Екатерина Михайловна Долгорукая.

«Эта княжна Долгорукая, – вспоминал граф С.Ю. Витте, – не брезговала различными крупными подношениями, и вот она через Императора Александра II настаивала, чтобы дали концессию на постройку Ростово-Владикавказской дороги – не помню кому: или инженеру Фелькерзаму или какому-то другому железнодорожному концессионеру – чуть ли не Полякову» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 1. Кн. 1. С. 115).
Через нее, по свидетельству того же мемуариста, «устраивалось много различных дел, не только назначений, но прямо денежных дел, довольно неопрятного свойства» (Там же. С. 258).
Известны некоторые имена, с которыми княжна была тесно связана: банкиры и подрядчики Абрам Моисеевич Варшавский, Абрам Ислевич Горвиц, их компаньоны Грегер и Коген, присяжный поверенный Яков Моисеевич Серебряный (Там же. С. 258-259).



Абрам Моисеевич Варшавский (1821–1888).

Сохранились также свидетельства, как обделывались подобные делишки, в которые, как это ни прискорбно, был втянут Сам Государь и Его брат Великий Князь Николай Николаевич («За кулисами политики 1848-1914». С. 193-197).
Для того, чтобы понять, с кем могла быть связана Вава, достаточно вспомнить, что «в 1857 году французские евреи учредили Главное общество по постройке российских железных дорог и с помощью еврейских банков Петербурга и Варшавы проложили четыре тысячи верст железнодорожных путей» (Ф. Кандель «Книга времен и событий. История российских евреев». Кн. 1. М. 2002. С. 429-430).



Французские евреи-финансисты, учредившие Главное общество по постройке российских железных дорог, братья Эмиль и Исаак Перейр.

О том, как строились эти железные дороги, слишком хорошо известно из тех же произведений Н.А. Некрасова.
Один из трех братьев, известных железнодорожных подрядчиков, предпринимателей и банкиров, Самуил Соломонович Поляков (1837–1888), в недалеком прошлом киевский штукатур и содержатель почтовой станции в Харьковской губернии.
Зная особенности своих соплеменников, он категорически отказывался брать на работу евреев, чем даже обострил их отношение к нему («Краткая еврейская энциклопедия». Т. 6. Иерусалим. 1992. С. 671). Человеческой «аристократии» он предпочитал «рабочий скот», который и жалеть, конечно, не стоило…



Марк Антокольский. Бюст Самуила Полякова. 1877 г. Третьяковская галерея.

Вообще следует отметить, что все нововведения Александра II в законодательство о евреях и т.н. «Великие реформы», о которых современники говорили, что они «взбаламутили то, что лежало под спудом, и дали простор гнусным инстинктам, издавна развившимся в обществе», были теснейшим образом связаны друг с другом («За кулисами политики 1848-1914». С. 197).
Даже «безспорное» «освобождение крестьян» 1861 г. в свете не подлежащих иному толкованию данных исторической антропометрии оказалось еще каким спорным.
«В историографии, – пишет в новейшем фундаментальном исследовании петербургский профессор Б.Н. Миронов, – утвердилась точка зрения, согласно которой положение крестьянства и работных людей в дореформенное время непрерывно ухудшалось, их эксплуатация росла, а крепостная система хозяйства с 1830-х гг. вступила в перманентный социально-экономический кризис, который проявлялся в снижении уровня производства, пауперизации и вымирании крестьянства, а также в увеличении числа крестьянских волнений.
Именно этот кризис в первую очередь вынудил правительство отменить крепостное право сверху. Сведения о биостатусе, подкрепленные данными о повинности, сельскохозяйственном производстве и питании, показывают совершенно другое: уровень жизни крестьянства с конца XVIII в. и вплоть до середины 1850-х гг. повышался. Кроме того, ни крестьянское, ни помещичье хозяйство не испытывали упадка. […] Поэтому причины эмансипации следует искать не в кризисе крепостного права, не в усилении народных волнений и не в пауперизации и вымирании крестьянства […]



Константин Савицкий «Ремонтные работы на железной дороге». 1874 г.

Не исчерпав всех экономических возможностей крепостного права и не доводя его до состояния полного внутреннего разложения, верховная власть под воздействием требований со стороны либеральной общественности […], также в силу острой государственной потребности в модернизации и в более глубоком усвоении европейских культурных, политических и социальных стандартов упраздняет институт крепостничества» (Б.Н. Миронов «Благосостояние населения и революции в Имперской России: XVIII – начало ХХ века». М. 2010. С. 632-633).
Таким же образом «передовая» общественность вынудила Императора Александра II отправить Русскую Армию «на кровавый бранный пир» Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. (С.В. Фомин «Золотой клинок Империи». 2-е изд. М. 2009. С. 18-33).
Проиллюстрируем спровоцированное «Великими реформами» законодательство о евреях, взбаламутившее впоследствие Русское общество, некоторыми наиболее примечательными фактами (Ф. Кандель «Книга времен и событий. История российских евреев. Кн. 1. С. 425-426, 428-430):
1856 г. – перестали брать еврейских детей в кантонисты с последующей воинской службой и принятием крещения.
Дозволение евреям заводить для своих нужд типографии.
Отменено секретное указание Императора Николая I, запрещавшее принимать иудеев на государственную службу, в результате чего, свидетельствовал сами евреи, «фантазия разыгрывалась до крайности. Моего двухлетнего сына, выказавшего хорошие способности, уже прочили в министры». Сын не попал, а вот правнук уже вполне мог стать наркомом…
«В русской прогрессивной печати, – сообщала “Еврейская энциклопедия”, – название жид исчезает, начиная с воцарения Александра II, и когда в 1861 г. малороссийский журнал снова стал употреблять название жид, это вызвало в печати и обществе глубокое негодование; по этому поводу редакция выступила с ответом, объяснив, что жид в народном украинском представлении не имеет общего с бранным термином жид» («Еврейская энциклопедия». Т. 7. СПб. Б. г. Стб. 587). Другими словами, русские люди у себя дома уже должны были оправдываться…
1859 г. – разрешение евреям, записавшимся в купцы 1-й гильдии, переселяться со своими семьями во внутренние губернии Российской Империи на постоянное место жительства.
1865 г. – такое разрешение получили евреи-ремесленники, механики и винокуры.
Допуск поселения во внутренних губерниях иудеев с высшим образованием, фармацевтов, акушерок, фельдшеров и дантистов.
«Что прежде был Петербург? – восклицал в восхищении еврей. – Пустыня. А теперь же это Бердичев!..»



Леонид Пастернак. Портрет О.С. Цейтлина и Д.В. Высоцкого. За чашкой кофе. 1913 г. Курская областная картинная галерея.

Евреи быстро оседлали хлебную и лесную торговлю, производство сахара (Бродские), продажу чая (Высоцкий), речное судоходство, строительство железных дорог. Фирма «Дембо и Каган» проложила первый нефтепровод на Кавказе, активно занимаясь вывозом нефти и нефтепродуктов заграницу.
Первый еврейский банк вне черты оседлости – банкирский дом Гинцбургов – открылся в С.-Петербурге в 1859 г. Самым тесным образом он сотрудничал с Ротшильдами.
Его основатель Йоссель / Евзель Габриэлевич Гинцбург (1812–1878), происходивший из семьи витебского раввина, промышляя винными откупами, во время Крымской войны содержал «чарочный откуп» в Севастополе. Оставил он город одним из последним, одновременно с комендантом гарнизона, вынося выручку за выпивку служивых. Вырученные деньги позволили ему открыть в 1859 г. в Петербурге банкирский дом и отделение в Париже на бульваре Османн. По представлению министра финансов П.Ф. Брока был награжден Императором Александром II золотой медалью с надписью «За усердие» для ношения на шее на Александровской ленте. Родился он в Витебске, а умер в Париже.



Евзель Гинцбург.

Появились банки братьев Поляковых. Еврейские банкиры строили железные дороги, добывали золото и платину – всё, что приносило сверхприбыли и давало им реальную власть над Россией и мiром.
Именно такая нахальная сверхактивность и вызвала в 1871 г. первый еврейский погром в Российской Империи, коренное население которой не без основания считало, что эти неведомо откуда навалившиеся люди нещадно их эксплуатируют; безчестным путем, пользуясь круговой порукой и подкупом, отстраняя их от привычных им, веками кормивших их дел, спаивая их при этом и загоняя в долговую кабалу.



Дом Гинцбургов в Киеве.

Недаром один из видных либералов и земцев, первый премьер Временного правительства князь Г.Е. Львов в проекте обращения к Императору Николаю II в сентябре 1915 г. писал: «Великие реформы Вашего Деда, незабвенного Царя-Освободителя заложили в обществе плодотворное начало самодеятельности. С тех пор растут освобожденные общественные силы. От поколения к поколению раздается призывный клич, зовущий к свободе, и Вы, Государь, Внук Царя-Освободителя…» Ну и так далее…


Продолжение следует.

ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ (1)




Приступаю к републикации цикла, состоящего из трех старых своих статей, сквозная тема которых – вынесенная в заголовок первой из них проблема: «Деньги и Власть».
Посвящена она некоторым аспектам конца Царствования Императора Александра II.
Это не только исполнение ранее обещанного (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/311929.html); публикация дает нам время для освоения новонайденных материалов для магистральной нашей темы (о Роберте Вильтоне), неожиданно всплывших во время публикации нами первых ее по́стов. Временна́я фора позволит нам более детально ознакомиться с ними, прежде чем представить их нашим читателям.
Вместе с тем и сами материалы, выбранные нами для прочерчивания этой новой линии, сами по себе тоже важны: значение их не только в том, чтобы лучше понять наше прошлое. Жизнь и история порой повторяются, пусть каждый раз и со своими нюансами.
Первая статья появилась еще в мае 2010 г. на сайте музея «Наша Эпоха» (http://www.nashaepoha.ru/?page=obj91570&lang=1&id=1065). В следующем году, дополненная, она вышла в сборнике «Ждать умейте!»
Нынешняя публикация наряду с некоторыми изменениями, содержит множество иллюстраций.



Настольная медаль «На свадьбу Великого Князя Цесаревича Александра Николаевича и Принцессы Марии Александровны». 1841 г.


«Дайте мне управлять деньгами страны – и мне нет дела, кто будет устанавливать там законы».
Меир Амшель РОТШИЛЬД.


Побудительным мотивом к написанию этих заметок послужило замечание из появившейся в газете «Завтра» статьи В.И. Карпеца «Социал-Монархизм» («Завтра». 7.4.2010). Предметом наших размышлений является тот ее фрагмент, в котором речь, по словам автора, идет о «брачных связях Российских Императоров с подчиненным клану Ротшильдов Гессенским Домом».
В известной мере это нужно было Владимiру Игоревичу, чтобы оттенить личность морганатической супруги Императора Александра II – Светлейшей княгини Е.Е. Юрьевской и нынешних ее потомков.
Статья была опубликована 7 апреля 2010 г., а 23 октября в Москве был учрежден Оргкомитет политической партии с предварительным названием «Монархическая партия России». Одним из членов комитета был В.И. Карпец, закончивший незадолго до этого роман, главными героями которого являются его «излюбленные» Юрьевские. Такова, как говорится, интрига.
Однако обо всем по порядку.
К Гессенскому Великогерцогскому Дому принадлежали, как известно:
Великая Княгиня Наталия Алексеевна (1755–1776) – супруга (1773) Наследника Цесаревича Павла Петровича (впоследствии Императора Павла I), дочь Ландграфа Людвига IX Гессен-Дармштадтского.
Императрица Мария Александровна (1824–1880) – супруга (1841) Императора Александра II, дочь Великого герцога Гессенского Людвига II. Фрейлина А.Ф. Тютчева свидетельствовала об особом покровительстве этой Императрице преподобного Серафима Саровского, «ибо он предсказал о Ней еще прежде, чем Она прибыла в Россию, что Она будет благодатная и матерью для России и для Православной Церкви» (А.Ф. Тютчева «Воспоминания». М. 2004. С. 319). И действительно, Ее отличала глубокая религиозность. Та же фрейлина А.Ф. Тютчева свидетельствовала: «Душа Великой Княгини была из тех, которые принадлежат монастырю» (Там же. С. 27). По свидетельству той же Анны Феодоровны, будущая Государыня была «боготворима Своим свекром Императором Николаем Павловичем, питавшим своего рода культ к Своей невестке, Она была окружена, как золотым ореолом, великим престижем Императорской власти, который был так высоко поднят личностью Императора Николая Павловича» (Там же. С. 29). Став Императрицей, Она покровительствовала пяти больницам, 12 богадельням, 36 приютам, двум институтам, 38 гимназиям, 156 низшим училищам и пяти частным благотворительным обществам. Именно Она положила основание Красному Кресту в России. «Слава Богу, это истинно Православная Царица», – сказал о Ней Святитель Филарет Московский (Н.Д. Тальберг «Перед судом Правды». Кн. 2. М. 2004. С. 292).



Императрица Мария Александровна. Конец 1850-х – начало 1860-х гг.

К тому же Дому относились Царица-Мученица Александра Феодоровна и преподобномученица Великая Княгиня Елизавета Феодоровна – дочери Великого Герцога Гессенского Людвига IV от брака со второй дочерью Английской королевы Виктории. Великий Герцог приходился племянником Императрице Марии Александровне и двоюродным братом Императору Александру III.
Говоря о «подчиненности» Гессенского Дома клану Ротшильдов, В.И. Карпец проявляет, на наш взгляд, не совсем справедливую избирательность.
Так, он даже не упоминает о том, что давно уже лежит у всех на виду. Имеем в виду Великую Княгиню Ольгу Феодоровну (1839–1891), урожденную принцессу Цецилию-Августу Баденскую, состоявшую в браке (1857) с сыном Императора Николая I – Великим Князем Михаилом Николаевичем.




Согласно воспоминаниям графа С.Ю. Витте, «она имела еврейский тип, ибо, как это известно в Бадене, она находилась в довольно близком родстве с одним из еврейских банкиров в Карлсруэ. Этот еврейский тип, а, пожалуй, и еврейский характер, в значительной степени перешел и к некоторым из ее детей.
Однажды Император Александр III, обратясь ко мне, говорит: “Вы вчера видели детей …зонов?” (Император произнес одну еврейскую фамилию). Я не понял, о каких детях с еврейским именем Он мне говорит. После мне объяснили, что Он мне говорил о некоторых из Михайловичей» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. СПб. 2003. С. 319-320).
В другом месте своих воспоминаний Сергей Юльевич уточняет: «…Ходят слухи, что Великая Княгиня Ольга Феодоровна (принцесса Баденская), будучи, конечно, дочерью своей матери великой герцогини Баденской, не была дочерью своего отца; она была дочерью банкира, жившего в Карлсруэ. (Если мне память не изменяет, банкира этого звали барон Габер / Baron Haber.) Таким образом, она была семитского происхождения, в ней была в значительной степени еврейская кровь… […]
После, когда я был министром и познакомился со всеми петербургскими сферами, я об этом происхождении Великой Княгини слыхал уже из самых авторитетных источников, родственных Великому Князю Михаилу. […] Он несколько любил материальную сторону жизни… […] …На Кавказе было всем хорошо известно, что в этом отношении он действовал всегда под влиянием своей супруги Великой Княгини Ольги Феодоровны, которая была довольна корыстолюбива, по причине, которую я уже объяснил ранее, а именно по причине ее семитского происхождения» (Там же. С. 48-49).



Великий Князь Михаил Николаевич и Великая Княгиня Ольга Феодоровна со старшими детьми.

Характеризуя далее Великую Княгиню, граф писал: «Красивая, умная, с волею, она обладала прескверным характером, имела постоянных фаворитов и была самой хитрой и безсердечной. Она совершенно держала мужа в своих руках. Молва говорила, будто действительный отец ее был некий банкир-еврей, барон Haber. Император Александр III иногда называл ее в интимном кружке “тетушка Haber”» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 2. Рукописные заметки. СПб. 2003. С. 95).
Сведения графа С.Ю. Витте подтверждают и другие современники («Мемуары графа С.Д. Шереметева». М. 2001. С. 583).
Осведомлена об этом была и Императрица Александра Феодоровна. В письме А.А. Вырубовой от 2/15 марта 1918 г. Она определенно писала: «Николай Михайлович – еврей: это он сказал, что ты знакома с большевиками!» (Характерно, что в джорданвилльском издании Царских писем из заточения, уточнив, что речь идет о Великом Князе, слово еврей редакторы опустили без всяких оговорок.)



Великий Князь Михаил Николаевич с супругой и детьми.

Не преувеличивая, можно сказать, что Великая Княгиня Ольга Феодоровна исполнила долг перед своим народом: многие из ее, по выражению Императора Александра III, «Хаберзонов» сыграли отнюдь не рядовую роль в сокрушении Русского Самодержавия. Недаром современные еврейские авторы называют «Михайловичей» «самой талантливой ветвью Рода Романовых» (С. Дудаков «Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России». М. 2000. С. 222).
Что касается «еврейского дедушки» «Михайловичей», то им, по мнению современных исследователей, мог быть Луи фон Габер или его брат – сыновья уроженца Бреслау Соломона Габера (1760–1840) – крупного банкира и фабриканта, скончавшегося в Карлсруэ (А. Когут «Знаменитые евреи – мужчины и женщины в истории культуры человечества». Т. 2. Одесса. 1902. С. 366-367).
Наконец, с Ротшильдами и другими еврейскими банкирами теснейшим образом была связана как раз морганатическая супруга Императора Александра II.
1 июля 1866 г. (известна точная дата) Царь вступил в разрушившую впоследствии Семью незаконную связь с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой, с которой был знаком еще с 1857 года. Ей едва исполнилось 19, Ему было 48 лет…



Константин Маковский. Портрет княжны Е.М. Долгоруковой.

О том, чем княжна очаровала Государя, говорили по-разному.
Большинство, однако, сходилось на том, что она «невероятно развратна чуть ли не с пеленок; чтобы “разжечь страсть Императора” она танцует перед Ним обнаженная на столе, проводит целые дни в непристойном виде, даже посетителей принимает “почти не одетой”. Утверждали даже, что она, привечая посетителей, вымогает драгоценности, а за бриллианты “готова отдаться первому встречному”.
Чадолюбивые мамаши, наслушавшись подобных разговоров, только и думали о том, как бы их дочери, которых начинали вывозить в свет, даже издали ненароком не смогли бы увидеть “эту страшную женщину”, которую за глаза называли Мессалиной и куртизанкой. В семье Долгоруких переполошились, после чего Екатерине пришлось фактически прекратить родственные отношения с сестрами и братьями» (А. Боханов «Явление Екатерины III. Династический скандал 1880 года» // «Родина». 1998. № 2. С. 59-60).
Вряд ли она, конечно, почерпнула такую «науку» в Смольном институте благородных девиц.



Екатерина Долгорукая. Собственноручный рисунок Императора Александра II.

Казалось бы, происхождение от Рюриковичей (что так умиляет некоторых наших современников) и воспитание должно было наложить отпечаток, по крайней мере, на внешний ее облик. Однако, судя по портрету, нарисованному в одном из частных писем Обер-Прокурором Св. Синода К.П. Победоносцевым, таким представлениям в реальной княжне Юрьевской не соответствовало …ничего. Могло ли что-либо мало-мальски важное укрыться от пристально-заинтересованного взгляда Константина Петровича, судите сами:
«Я видел ее до того раз – несколько лет тому назад, на бале в Аничковом Дворце. Тогда она мне не понравилась очень своею вульгарною фигурой – без выражения. Она была тогда очень полна, вследствие своего болезнен[ного] состояния. Теперь много похудела. А теперь, ближе разглядев ее, я нашел ее неприятною и очень вульгарною женщиной. Красоты в ней не нахожу, если не признавать за красоту отдельные статьи женщины. Правда, цвет лица у нее очень хорош. Глаза, взятые отдельно, были бы, пожалуй, хороши, только взгляд без малейшей глубины – того типа, на котором прозрачность и наивность сходятся с безжизненностью и глупостью. Но всё вместе – очень неприятно. Большой нос – крутого изгиба, вследствие чего профиль лица выходит какою-то крутою дугою; нижняя часть лица совсем не красива, ни тонкий подбородок, ни тонкие, очень тонкие губы – точно щель, без малейшей грации. Когда она говорит, неприятно слушать. Говорит, едва двигая губами, будто механическая кукла, носовым, глухим, разбитым голосом. Голос этот на меня очень неприятно действовал – он просто противный, отвратительный. Если б возле меня жила в доме особа, так говорящая, я чувствовал бы себя неловко.
Заодно с голосом неприятно действуют ее жесты. Когда она говорит, как-то странно взмахивает руками, и эти движения вульгарны до крайности и безобразны. Видно по всему, что имея мало даров от природы, она не получила и никакого воспитания. Словом сказать – девка девкой.
Не видно, чтоб она держала себя скромно и сдержанно. […]
Она была в черном шелковом платье, чуть-чуть открытом – на шее висела на бархотке бриллиантовая звездочка. В костюме не видно было прибранности – рукава не сплошные, но раскрытые – руки без перчаток [В ту эпоху появление светской дамы без перчаток на прогулке или на балу выглядело не вполне пристойным. – С.Ф.] – и руки не показались мне красивы. Судя по общим признакам – едва ли она опрятна в своих туалетных привычках» («К.П. Победоносцев в 1881 году. (Письма к Е.Ф. Тютчевой)» // «Река времен». Вып. 1. М. 1995. С. 182-183. Письмо Е.Ф. Тютчевой 25.1.1881).



Константин Петрович Победоносцев.

В отличие от прежних фавориток Царственных Особ Е.М. Долгорукая не только не скрывалась, а, казалось, делала всё, чтобы показать всем, кто она. Встречая прогуливавшегося с ней в Летнем саду Императора, петербуржцы шептались: «Государь прогуливает Свою мадемуазель» (Л Ляшенко «Александр II, или История трех одиночеств». М. 2002. С. 134).
«Неужели Вы, Государь, – сказал как-то в минуту откровенности Императору С.-Петербургский обер-полицмейстер Ф.Ф. Трепов, – изволите думать, что Вы, выходя из Зимнего дворца по вечерам с приподнятым воротником шинели и следуя по Дворцовой набережной в Мошков переулок в дом Алексеева, при входе в квартиру, освещаемую красным, овальной фигуры темным стеклом, остаетесь незамеченным и неузнанным встречающими вас лицами?» («За кулисами политики 1848-1914». М. 2001. С. 361).
В 1865 г. княжна Долгорукая заняла обычное место царских фавориток, став фрейлиной Императрицы Марии Александровны, а в 1872 г. поселилась в Зимнем Дворце непосредственно под Государевыми покоями (для удобства сообщения был даже устроен специальный лифт).
Поселилась Екатерина Михайловна во Дворце при следующих обстоятельствах. В апреле 1872 года она пришла туда …рожать. Государь лично присутствовал при появлении на свет сына, которого назвали Георгием (1872–1913). С тех пор княжна и обосновалась в резиденции Императоров Всероссийских. Дети рождались один за другим: Ольга (1873–1925), Борис (1876–трех дней от роду) и Екатерина (1878–1959).



Е.М. Долгорукова со старшими детьми Георгием и Ольгой.

Княжна упорно шла к намеченной цели. В 1874 г. появился Императорский именной указ о пожаловании ей и ее детям родового титула Светлейших князей Юрьевских. Им были присвоены права, которыми внебрачные дети не обладали.
Немалое число стоявших в то время у власти людей были всерьез обезпокоены претензиями на власть княгини Юрьевской и ее окружения.



Продолжение следует.

Фрагмент постера художественного фильма «Чекист» Александра Рогожкина (1992).


«Достиг я высшей власти»,
Или «Мальчики кровавые в глазах…»



«Царь: Молись за меня, бедный Николка.
Юродивый: Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит».

А.С. ПУШКИН. «Борис Годунов».


«“О какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь. Не помню, как мы разошлись, как закончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь. Так был потрясен весь наш организм”.
Так писатель и журналист Михаил Погодин вспоминал о чтении Пушкиным “Бориса Годунова” 12 октября 1826 года, через месяц с небольшим после возвращения поэта из Михайловской ссылки. Примерно через месяц после чтения Погодин записывает в дневнике: “Переписывал с восхищением ‘Годунова’. Чудо!” – и еще не раз поминает в дальнейшем пушкинский шедевр.
Через четыре года трагедия Пушкина издана, в январе 1831 года он дарит ее Погодину, и тот отмечает это событие в дневнике. А через четыре месяца, 30 апреля, Погодин записывает: “К Пушкину, и с ним четыре битых часа в споре о ‘Борисе’…” Речь шла о вине или невиновности Бориса Годунова в смерти царевича Димитрия. Еще в 1829 году Погодин напечатал статью, где доказывал, что Борис к этой смерти непричастен; сохранились замечания Пушкина на полях этой статьи: Пушкин спорит с нею, он твердо стоит на той позиции, с какой написана его трагедия, – однако среди его возражений нет, пожалуй, ни одного неопровержимого. Но и у Погодина убедительные аргументы отсутствуют. И вот после выхода в свет пушкинской трагедии спор возобновляется с новой силой.
Вопрос о смерти Димитрия так же неясен и сейчас; юридически не доказана ни виновность Годунова, ни непричастность его к драме, послужившей толчком эпохе, получившей название Смутного времени.
Достойно изумления […], что, задумав написать трагедию об истории России, молодой Пушкин из всей громады возможных сюжетов выбрал именно этот, с точки зрения строгой истории считающийся неясным, построил произведение на версии, которая, как он хорошо знал, не подтверждена, и сделал это вовсе не в порядке “поэтической вольности” (“Клевета и в поэмах казалась мне непохвальною”, – писал он), а повинуясь, думается, интуитивному пророческому чувству. Через неполных сто лет после окончания его трагедии, в 1918 году, был убит не только Наследник Престола, была расстреляна вся Семья во главе с последним Российским Царем.
Как и большинство пророчеств, пушкинское пророчество не было услышано – даже когда сбылось. Не понимали его и мы. Хотя читали “Бориса Годунова”. Хотя знали о расстреле Царской Семьи.
Но вот с недавних пор это событие все больше занимает нас, волнует и ужасает. Точно мы очнулись от наваждения.
Но еще в 70-х годах в одной литературной аудитории я своими ушами слышал от автора нашумевшей тогда книги на эту тему:
– Понимаете, Алексей был законным Наследником и мог стать знаменем; к тому же, не забывайте, мальчик был очень красив, это тоже имело значение. Поэтому его обязательно надо было уничтожить…
И никто из присутствовавших слова не вымолвил. Легкая неловкость, впрочем, была, но носила характер естественной жалости к ребенку; все остальное никого особенно не смутило: мало ли крови пролилось “в то суровое время”. Не встретило заметной реакции и утверждение, что организатор избиения Юровский был “кристально чистый человек”.
Словно мы пребывали в каком-то вывернутом, извращенном мiре, где все стоит на голове, где совести, этому – говоря словами пушкинского Барона – “незваному гостю, докучному собеседнику”, отказано от дома.
Пушкин такое сознание описывал не раз, и впервые – именно в “Борисе Годунове”: в знаменитом монологе “Достиг я высшей власти” Борис, пытаясь понять природу своих тяжелых предчувствий, мрака на душе, находит все причины исключительно вне себя – прежде всего в “неблагодарности” народа, “черни”, в “молве”, одним словом, в “мiрских печалях”. И только в самом конце монолога вспоминает о совести – но видит в ее угрызениях не указующее и спасительное начало, а безсмысленное истязание, от которого “рад бежать, да некуда…” – остается лишь жалеть себя: “Да, жалок тот, в ком совесть нечиста” (слово “жалкий” в пушкинское время означало – достойный жалости).
Это – обратная логика мiра “антиподов”, в котором оказывается человек, совершивший грех; мiра, из которого все видится наоборот: черное – белым, ложь – правдой, а беззаконное убийство беззащитных людей – извинительной необходимостью “сурового времени”.
И вот теперь, когда мы делаем попытку выкарабкаться на свет Божий из мiра, где физический и духовный террор был законом и нормой, идеологической и чуть ли не “моральной”, – совесть людей стало тревожить преступление, совершенное семьдесят с лишним лет назад. Более того, народная интуиция понемногу постигает, что начало террору как норме было положено не в 30-е, ни даже в 20-е годы, – начало было положено в 1918 году безсудным расстрелом Русского Царя и Его Семьи.
Могут возразить: сопоставимо ли это с террором против сотен тысяч, миллионов?
Ведь человеку советскому трудно понять, что такое, на протяжении ряда досоветских веков, было для русского человека – Царь.
В одной из самых напряженных сцен “Бориса Годунова” Борис, встревоженный тем, “Что в Кракове явился самозванец И что король и паны за него”, интересуется вовсе не тем, чем – с нашей современной точки зрения – должен интересоваться в такой ситуации “лидер” государства: вовсе не численностью угрожающих ему сил, не тем, какие иные силы за ними стоят, чьи интересы представляют, – нет, его волнует только одно: “Узнал ли ты убитого младенца, – спрашивает он Шуйского, посланного им когда-то, после гибели Царевича, в Углич, – И не было ль подмена?” Трижды он задает этот один-единственный вопрос, добиваясь от Шуйского, под страхом казни, откровенного ответа. То есть самое главное для Бориса – кто ему угрожает. Если самозванец – все решает сила. Если чудом уцелевший Наследник, то есть законный Царь, – с ним Бог, и дело Бориса безнадежно. […]
Конечно, все это – в идеале; и Царь – человек, и Церковь – люди; но когда в человеческой истории удавалось людям воплотить неотмiрный идеал в мiрской действительности? “Бог на небе, Царь на земле” – это вовсе не значило, что царствующий свят или непогрешим, – церковные иерархи обличали и Царей. Но люди знали, что Бог дает такого Царя, какого они заслужили (“Владыкою себе цареубийцу Мы нарекли”, – говорит Пимен).
Царь и народ – одно: “Народ тело, Царь голова”. Свят не сам Царь по своим качествам – свята Воля Царская, свято служение Царя, Его место в жизни страны и народа, свят Царский Престол в мiру, как в храме – Алтарь с Престолом Бога. Каждый православный перед личным Богом, Христом, отвечает за свою безсмертную душу; Царь – единственный, кто несет личную же ответственность за весь народ. «За Царское согрешение Бог всю землю казнит, за угодность милует».
В Царской власти виделась, в идеале, наиболее гуманная власть: соблюдая закон человеческий, она в то же время – выше закона: “Одному Богу Государь ответ держит”.
“Зачем нужно, – говорил Пушкин Гоголю, – чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон – дерево; в законе человек слышит что-то жесткое и небратское. С одним, буквальным исполнением закона недалеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям в одной только полномощной власти. Государство без полномощного Монарха – автомат; много, много, если оно достигнет того, до чего достигли Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? – Мертвечина. Человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит”.
Слог, конечно, гоголевский, но мысли – пушкинские (в том числе – оценка Штатов), из них самая горячая – о милости, превышающей закон, она проходит через все пушкинское творчество конца 20-х – 30-х годов, ради нее, быть может, написана целая поэма – “Анджело”, которую сам Пушкин ставил очень высоко. Екатерина в “Капитанской дочке” милует Гринева, который по закону должен быть судим за личные связи с бунтовщиком.
Пушкин глубоко проник в народное, православное понимание власти и закона. Закон необходим, чтобы жизнь не превратилась в хаос, – но он не должен быть ни “жесток”, ни “милостив”, иначе это плохой закон, – он должен быть справедлив.
Однако жизнь только “по справедливости”, без милосердия, есть ад. Необходима милость, которая не нарушала и не обходила бы закон, но стояла бы выше его; право на такое милосердие есть право не юридическое, а харизматическое, религиозно обоснованное, его может иметь только такой Властитель, Который Богом, через Церковь, Сам поставлен выше человеческих законов.
К такому пониманию Царской власти шел автор “Бориса Годунова”, чья юношеская поэзия была рупором декабризма. […]
Не удивительно, что именно после “Бориса Годунова” Пушкин является нам убежденным сторонником Монархической власти как наиболее органичной для России; либерализм его касается лишь частных свобод личности и особой роли дворянства как народного предстателя перед Монархом. […]
Один из видных деятелей русской эмиграции, историк и мыслитель архимандрит Константин (Зайцев) в своей книге “Чудо Русской истории” (1970) говорит о процессе драматических отношений между духовностью допетровской Руси и мiрскою государственностью созданной Петром Империи, о том, что Святая Русь стала заслоняться имперской Великой Россией, о том, что духовная связь Церкви – как высшей духовной инстанции и как верующего народа – с государством слабела, распадалась, сходила на нет, пока наконец от этой связи не осталось одно-единственное звено: Православный Царь; символично, что последний Русский Государь Николай II был одним из относительно немногих глубоко верующих людей русского “просвещенного” общества.
В ходе бурных событий начала века Царь и в самом деле остался совсем один. Постепенно Его предали и оставили все: общество, чиновный аппарат, военачальники, приближенные. Ради гражданского мира в стране он принес Себя в жертву, отрекшись от Престола, и был вскоре вместе с Семьей и несколькими преданными людьми расстрелян – без суда, быстро и тайно.
Династия, унаследовавшая шапку Мономаха в 1613 году в монастыре святого Ипатия, была пресечена триста пять лет спустя в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге.
Цареубийства случались и раньше – разумеется, не только в России, – но впервые в нашей истории убийство Монарха, пусть и “бывшего”, означало уничтожение самого Престола – места, которое, по вере наших отцов, было свято, места ответчика перед Небом за весь народ, за всю Россию. Подобное событие для предков, говоривших: “Без Бога свет не стоит, без Царя земля не правится”, – означало бы конец Руси и могло представляться им, пожалуй, лишь как апокалиптическое видение.
Но вот это произошло – и множество русских людей отнеслось к этому так, будто ничего святого у предков никогда не было. Люди согласились, что святыни отцов можно отменить, что их и нет, и не было, что они – фикция, связанная с выдумкой о милосердном Боге, сотворившем человека по Своему образу и подобию, реальность же в том, что человек произошел от зверя.
Преступление, совершенное в подвале, отразило катастрофу, давно уже совершавшуюся в душах и сознании людей, отразило соответственным образом и поэтому было принято как норма. Возникало сознание “нового человека”, человека “без креста”, по слову Блока. “Я разрушу храм сей рукотворенный и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный”, – такие слова приписывали Христу (Мк. 14, 58), – “Весь мiр насилья мы разрушим… Мы наш, мы новый мiр построим”, — мечтал “новый человек”.
“Новый” мiр оказался поистине перевернутым мiром. “Кто не со Мною, тот против Меня” (Мф. 12, 30) превратилось в большевицкое “кто не с нами, тот против нас”; “Многие же будут первые последними, и последние первыми” (в Царстве Небесном; Мф. 19, 30) – в “кто был ничем, тот станет всем” (здесь, на земле, в пролетарском раю); появились свои, черные заповеди: ненавидь, убий, лжесвидетельствуй, укради (экспроприируй, перераспредели), свои боги и евангелия, свои иконы (“руководителей партии и правительства”) и даже “нетленные” мощи в Мавзолее.
Образовавшееся тоталитарное государство стало, по мысли архимандрита Константина, оборотнем самодержавной Российской Империи, ее извращенным подобием. Политически существуя в мiре живых, духовно этот монстр был персонажем “нижнего” мiра, чем-то вроде пушкинского (“Песни западных славян”) мертвеца-вурдалака, питающегося человеческой кровью.
Такого извращенного сознания, и в таких масштабах, как в большевицкой идеологии, история до того не знала. Это было коллективное помрачение на почве безбожия, оттого и стал возможен великий обман: многомиллионный, безконечно одаренный, добрый, безкорыстный, терпеливый, великий народ оказалось возможным обвести вокруг пальца, одурманить на многие десятилетия, подвергнуть неслыханному террору и построить с его участием грандиозное царство лжи, с наследием которого пришлось иметь дело нам.
Вместилищем и источником этой черной энергии стал в июньскую ночь 1918 года екатеринбургский подвал: там сгустилась вся тьма извращенного сознания, в котором Бог, Царь, человек – все становится ничем.
Сурово сказал однажды Достоевский: русский человек без Христа – проходимец. На нашей истории, на нас это подтвердилось, и жестоко. Мы продолжаем жить в зоне преступления, в мiре перевернутых представлений и ничем не ограниченной лжи.
Некоторые поговаривают о восстановлении Монархии как пути к “возрождению России”. Но забывают, что Монарх на Руси – не другое наименование президента или генерального секретаря. Царь – титул сакральный, природа Царской власти связана с православным учением о человеке, Царская власть может в России осуществляться в неподменном виде лишь над народом верующим и по вере живущим.
Для того чтобы возродить Россию, надо возродить в себе образ Божий, а мы до сих пор живем по лжи и злобе. И пока мы сами не взыщем с себя за отступничество все до последнего кодранта (Мф. 5, 26) – мы будем платить и платить, и будет плач и скрежет зубов (Мф. 8, 12).
И пусть хоть все храмы откроются, и все колокола зазвонят, и хоры запоют – не будет возрождения России, будет продолжение погибельного пути, ведущего в наши дни через расстрел в Ипатьевском доме.
Как известно, в первоначальной редакции “Бориса Годунова” был безнадежный финал: народ, на глазах которого только что безсудно убили беззащитных родичей Бориса, послушно славит нового узурпатора: “Да здравствует Царь Димитрий Иванович!” Так действие замыкалось в порочный круг: ведь с того же самого – “Борис наш Царь! Да здравствует Борис!” – трагедия началась. Выходило, что русский народ забыл о совести: избрав однажды на Престол преступника, он снова, ничем не наученный, ни в чем не раскаявшийся, готов сделать то же самое.
Какие жернова повернулись в мастерской пушкинского гения, мы не знаем, но гений этот продиктовал поэту другой финал, тот, который мы знаем: в ответ на приказ: “Кричите: да здравствует Царь Димитрий Иванович!” – «Народ безмолвствует». Это выход из порочного круга.
В народном безмолвии – не только отказ признать Царем нового узурпатора; здесь, может быть, преддверие народного покаяния: “Прогневали мы Бога, согрешили…” Этот финал дает надежду, представляет – говоря словами Гоголя – “русского человека в его развитии”, а не в его деградации. В нем сегодня слышится подсказка нам, кого Пимен назвал “потомками православных”».



Валентин НЕПОМНЯЩИЙ «Да ведают потомки православных» (1990).



С русской делегацией в Лондон


В опубликованных в 1923 г. в Берлине мемуарах об этой поездке «У союзников» В.И. Немирович-Данченко так вспоминал о начале этого путешествия:
«Наше собрание у мистера Бьюкенена накануне отъезда оставило несколько смешное впечатление. Звездоносный Башмаков, взяв какого-то английского офицера за пуговицу, обстоятельно знакомил его с историей Великобритании. Набоков говорил по-английски, как дай Бог лучшему оксфордскому студенту. Толстой внимательно прислушивался к нему, делая понимающие глаза и со стороны казалось, что он не вступает в беседу лишь потому, что не хочет. Вильтон входил в роль доброго пастыря и даже по зловещему лицу Егорова змеилась добродушная улыбка.
Блистали звезды Башмакова, золотились прапорщичьи погоны В.Д. Набокова, с кинематографическою быстротою исчезал, точно в люк проваливался Вильтон и вновь появлялся, когда его никто не ожидал, а я сидел и думал: ч… меня, в мои семьдесят два года, несет опять за море-океан, да еще зимою, когда у меня все кости никак не могут решать, какая из них болит больше.
Я никогда в Англии не был и по-английски не говорю. И в то же время понимал, что отказаться не мог, раз приглашение было обращено ко мне лично. Завидовал Л. Андрееву, который накануне заболел, но всё же хотелось самому видеть, как работают для военных надобностей такие культурные народы.
Ведь прокисший в вечных сплетнях, подсиживаниях, злорадстве, клевещущий, брюзжащий Петроград чего не врал как о немцах, так и о наших союзниках. “Видите ли – войну как следует ведем мы, а они только пользуются нашими руками и мозгом”. Пустили даже крылатое слово: “Англичане поклялись держаться – до последней капли крови русского солдата”.



Обложка четвертого тома историко-литературного сборника «Историк и Современник» (Берлин. 1923), в котором был напечатан очерк В.И. Немировича-Данченко «У союзников. (Поездка русских писателей в 1916 г. в Англию, Францию и Италию)».

Мне было известно, что Англия и Франция, как и мы, оказались совсем неподготовленными к войне. Мне интересно было сравнить, что сделано ими и нами. Как они выходят из этого опасного тупика.
Все три народа были поставлены в одинаковые цензурные условия. Но в то время, как русская печать не смела крикнуть “берегись” – в Англии “Times”, во Франции “Journal” подняли тревогу и тамошние власти поняли, насколько благородна и спасительна роль местной публицистики. Под ее влиянием закипела работа, всё бросилось к станкам, к горнам, к литейным печам. Я хорошо ознакомился потом с положением дел у союзников, где даже и цензурные жупелы не играют в руку неприятелю.
Мимоходом можно было подробнее ознакомиться с действиями Германии, о которой у нас болтали самую невероятную чепуху, считая, вероятно, очень патриотическим вранье, лишь бы оно позорило врага. Да и вообще хотелось избавиться хоть на время от бродящей гнили Петрограда, где все уже давно проиграли войну и продали Россию, и ежеминутно ждали Гинденбурга на углу Морской и Невского проспекта.
Выехали мы в сырое холодное утро… Шоколад на улицах, мокрые губки по небу. За каждый углом притаился и ждет насквозь пронизывающий ветер. В горячую баню бы, а уж никак не в Северное море. В последний момент я вспомнил и забрал с собою доху, над которой спутники сначала смеялись, а потом завидовали.



В.И. Немирович-Данченко (1844–1936) в своей дохе на борту парохода «Bessheim» на пути в Англию. Фото Р. Вильтона.
Писатель, путешественник и журналист Василий Иванович был старшим братом известного театрального деятеля. С 1921 г. находился в эмиграции: сначала в Германии, а потом в Чехословакии. Скончался в Праге.


Поезд уже трогался, а Чуковского нет. Вильтон в ужасе сунулся было в окно, едва не разбив стекол. Я не безпокился».
Писавший во время всей поездки подробные письма своей жене, Чуковский в первом из них (от 4 февраля) сообщал:
«Дорогая. Скоро – через час – Стокгольм. До сих пор мы едем по безконечной Куоккале, хотя проехали уже четыре Белоострова, где наши паспорта изучались целыми часами. […] …Мы едем теплой компанией. Наш принц – Толстой, Он толстый, с графской походкой, говорит медленно – одет солидно: в корреспондентскую или охотничью куртку – но так же много хохочет и ерундит, как прежде. На вокзале в Питере он снял шапку, перекрестился на икону: вот вам крест, что я вас измордую в своих фельетонах. Как смеете вы так запаздывать!
Второй персонаж Mr. Wilton: смесь русского казака и английского барина. По-русски говорит великолепно, ходит в русском полушубке и бараньей шапке. Он ухаживает за нами, как за детьми, заказывает в вагоне-ресторане обеды, сдает багаж, и глаза у него черные, голова седая. Он очень горяч в спорах, искренний, прямой и детски весел.
Набоков держится с нами чудно, недавно нес мой чемодан на вокзал – но в стороне: сидит в своем купе и читает. Едем мы первым классом, у каждого отдельная комнатка, так что я хоть немного, да сплю. Третий – Немирович-Данченко. Он рядом со мною. Он уже видел 6 или 7 войн, специалист по войнам, но сейчас ворчит, раздражается. Его злит, должно быть, его старость (хотя держится он молодцом: 73 года), и то, что он не знает ни одного языка, и то, что Толстой рассказывает лучше, чем он, – и он часто повторяет: “Если б я знал, ни за что не поехал бы”. Но в общем он любезный и хорошо, товарищески держится.
Пятый – нововременец Егоров. У него больное ухо, он перевязан какой-то черной тряпкой, лицо у него изжеванное, все в морщинах, платье небрежное, – тип с картины Маковского. Но он такой домашний, уютный, словно знал его тысячу лет.
Последний – Башмаков, бывший редактор “Правительственного вестника”, держится в стороне: лысый, юдофоб [Для Чуковского еще с тех пор это было определяющим маркером человека! – С.Ф.], очень ученый, по образованию – юрист […] Из Стокгольма мы едем в Христианию».
Хронологию поездки приводит в своей книге «Из воюющей Англии» В.Д. Набоков:


Там же можно найти и некоторые другие подробности поездки по суше, вплоть до прибытия в порт:

Более словоохотливым был Чуковский, сообщавший в том же своем письме от 4 февраля:
«Мы сделали огромный крюк, проехали всю Швецию сначала на север, потом на юг, к Стокгольму. Англичан пять-шесть семейств, которые сначала держались в стороне, а потом, узнав, что мы едем по приглашению британского правительства, стали очень ласково смотреть в нашу сторону. Есть несколько шотландцев, которые у самого полярного круга ходят при остановках поезда без шапок и водят своих детей гулять с голыми ножками. Я познакомился со многими из них, и один инженер, едущий из Китая, очень безобразный, рябой, сказал мне, что многие англичане дали бы 100.000 рублей, чтоб увидеть то, что мы увидим. Нас ведь будут катать на броненосце, мы будем летать на аэропланах, ездить в подводных лодках и т.д.»
«Все хлопоты по нашему переезду, – вспоминал В.И. Немирович-Данченко, – принял на себя корреспондент “Times” мистер Вильтон, у которого всё время на лице было такое выражение, будто тысячи гарпий готовятся ежеминутно разорвать его в клочья. И действительно, роли нашего хозяина завидовать было трудно.



В. Набоков, Р. Вильтон и К. Чуковский. Снимок из книги В.Д. Набокова.

Ему пришлось иметь дело не только с нами, но и с шведскими и норвежскими чиновниками. Часто случалось, что телеграммы о нас на железнодорожные узлы не переданы, то тому, то другому места не хватало и у бедного Вильтона глаза вылезали на лоб…
– Если вы воображаете, что я еще раз возьму на себя такую обузу… – налетел он как-то на меня…
За то – надо отдать ему справедливость. Ценою его страданий мы по всему пути до Лондона имели удобства, о которых иначе не смели бы и мечтать… Он буквально разрывался для нас…»
Запечатлел свою благодарность Роберту Арчибальдовичу на страницах книги «Англия накануне победы» и ее автор:


В приведенной цитате из книги Чуковского речь идет о небезызвестном разведчике Джоне Скейле:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/31044.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/31283.html

Как только выдавалась свободная минута Роберт Вильтон фотографировал. У многих членов делегации остались его снимки, а К.И. Чуковский и В.Д. Набоков даже включили их в свои книги. Последний благодарил за это английского журналиста в своем предисловии:

Описывал Владимiр Дмитриевич и путь из столицы Норвегии в Англию:



Русская делегация на пути в Англию.

На третий день плавания, к трем часам показались, наконец, английские берега…
Делегацию из России принимали министр иностранных дел Эдвард Грэй, военный министр лорд Китченер, командующий флотом Джон Джеллико. Они были представлены министру вооружений Ллойд Джорджу, первому лорду Адмиралтейства Артуру Бальфуру, лорду Нортклиффу, владельцу «Times», в котором, как мы, помним, служил Роберт Вильтон, а потому участие его в этой встрече более чем вероятно.
Виделись и беседовали также с известными писателями: Эдмундом Госсом, Гербертом Уэллсом, Артуром Конан Дойлом.
О том, что сумел вынести из этого общения Чуковский, хорошо видно из его писем жене.
21 февраля: «Итак, из Нью-Кастля мы проехали в Лондон. […] Повезли нас в отель “Савой”, где для каждого из нас приготовлены огромные чертоги. У меня есть гостиная, спальня, столовая, ванна, – на столах живые цветы, сирень, – всюду десятки зеркал – я даже на картинках не видал такого великолепия. А башмаки у меня дырявые, и вчера я должен был спешно покупать себе фрак: вчера в Reform Club – русско-английское общество давало нам обед сверхъестественный. Рядом со мною сидел Конан Дойль, автор Шерлока, дальше Edmund Gosse, знаменитый критик, редакторы “Morning Post”, “Spectator”, “Westminster Gazette” […]
Путешествие было дивное – мы ехали дружно – много гуляли по палубе, без пальто – погода весенняя – небо синее, облака белые, пена сверхъестественная. В поезде из Нью-Кастля в Лондон я ехал 3-м классом, и всю дорогу болтал с солдатами и матросами, чуть прибыл в Лондон – с Miss Peacok, и десятком интервьюеров, потом с портным, потом на банкете со всеми лордами и джентльменами, так что приеду домой с насобаченным языком и во что бы то ни стало буду с тобою болтать по-английски.
Милая! Не бросай переводов. Теперь, когда я познакомился с писателями, легко будет доставать рукописи для переводов. […]
Послезавтра я завтракаю с Ллойд Джорджем, потом нам дают банкет представители прессы и т.д., и т.д. А потом мы едем на броненосце во Францию».



Корней Чуковский с женой Марией Борисовной, дочерью бухгалтера Арона Рувимовича и Тубы Ойзеровны Гольдфельдов.

После 28 февраля: «Меня принимал король, сэр Эдвард Грей, лорд Китченер и сэр Джон Джеллико (министр иностранных дел, военный министр и командующий всем британским флотом), мне показывали все тайны, недоступные самим англичанам – какие строются теперь суда, аэропланы и проч., я был в стоянке Главного флота, куда с самого начала войны не мог проникнуть никто…»
Март: «…Через пять минут вернулся в “Савой”, нашу гостиницу, откуда тотчас же должны были ехать к лорду Китченеру в Военное министерство. […] Я сдуру захватил для Чукоккалы тетрадь. Но автографа не добился. Гениальный организатор четырехмиллионной армии, моложавый, но очень суровый мужчина, с нависшими бровями, принял нас на секунду; мы ввалились в комнату в пальто. Он отрывисто спросил: “А видели флот? Он вам понравился? Были во Франции? Кланяйтесь русским солдатам” (и так далее – все в одну секунду).
Оттуда мы поехали к лорду Уэрделю, пригласившему нас в Автомобильный клуб пить чай. Русская офицерская форма Набокова привлекает общее внимание. Мы сели в шикарной чайной комнате за два столика. Толстой повел себя по-московски – непринужденно. Его ужасно возмущает, что он [не] может выписать к себе Крандиевскую, свою гражданскую жену. Об этом он и заговорил очень громко. – Потом лорд Уэрдель, маленький краснолицый весельчак, повел нас вниз показать гордость клуба – огромный бассейн, где каждый член клуба может купаться, нырять и плавать – особенно после выпивки. […]
Сегодня во всех газетах появились о нас статьи и статейки, от репортеров нет отбою. Сейчас заезжал с визитом лорд Уэрдль, – я чувствую себя каким-то Хлестаковым».



Члены делегации в Англии (слева направо): К.И. Чуковский, Е.А. Егоров, В.Д. Набоков и В.И. Немирович-Данченко.

Участие в этой поездке оказалось весьма полезным для Чуковского: она поставила его как бы на одну ногу с людьми по положению, происхождению, образованию и культурному уровню много выше его.
Вот как, например, он описывал в своем дневнике (29.3.1922) общение с В.Д. Набоковым на Британских островах: «Помню, мы ехали с ним в Ньюкасле в сырую ночь на верхушке омнибуса. Туман был изумительно густой. Как будто мы были на дне океана. Тогда из боязни цеппелинов огней не полагалось. Люди шагали вокруг в абсолютной темноте. Набоков сидел рядом и говорил – таким волнующим голосом, как поэт. Говорил банальности – но выходило поэтически. По заграничному обычаю он называл меня просто Чуковский, я его просто Набоков, и в этом была какая-то прелесть».
Но, как часто бывает с такого сорта людьми, ему и этого было уже мало; всплывали старые обиды (когда-то не так приняли, не так посмотрели), весьма кстати возникал вопрос: а так ли уж они сами хороши?..



Члены русской делегации в Англии. Февраль 1916 г.

Вот другой отрывок из той же дневниковой записи, в котором даже хорошее в своем визави подавалось под едким чуковским соусом:
«Набокова я помню лет пятнадцать. Талантов больших в нем не было; это был типичный первый ученик. Все он делал на пятерку. […] И было в нем самодовольство первого ученика. […] Его дом в Питере на Морской, где я был раза два – был какой-то цитаделью эгоизма: три этажа, множество комнат, а живет только одна семья!
Его статьи (напр., о Диккенсе) есть в сущности сантиментальные и бездушные компиляции. Первое слово, которое возникало у всех при упоминании о Набокове: да, это барин.
У нас в редакции “Речь” всех волновало то, что он приезжал в автомобиле, что у него есть повар, что у него абонемент в оперу и т.д. (Гессен забавно тянулся за ним: тоже ходил в балет, сидел в опере с партитурой в руках и т.д.). Его костюмы, его галстуки были предметом подражания и зависти. Держался он с репортерами учтиво, но очень холодно.
Со мною одно время сошелся: я был в дружбе с его братом Набоковым Константином, кроме того, его занимало, что я, как критик, думаю о его сыне-поэте. Я был у него раза два или три – мне очень не понравилось: чопорно и не по-русски. Была такая площадка на его парадной лестнице, до которой он провожал посетителей, которые мелочь. Это очень обижало обидчивых. […]
Литературу он знал назубок, особенно иностранную; в газете “Речь” так были уверены в его всезнайстве, что обращались к нему за справками (особенно Азов): откуда эта цитата, в каком веке жил такой-то германский поэт? И Набоков отвечал. Но знания его были – тривиальные. Сведения, а не знания.
Он знал все, что полагается знать образованному человеку, не другое что-нибудь, а только это. […] Его участие в деле Бейлиса также нельзя не счесть большой душевной (не общественной) заслугой. [Даже “это”, до дрожи дорогое Чуковскому, “не спасло” Набокова! – С.Ф.] […]
Он был чистый человек, добросовестный; жена обожала его чрезмерно, до страсти, при всех. Помогал он (денежно), должно быть, многим, но при этом четко и явственно записывал (должно быть) в свою книжку, тоже чистую и аккуратную».
Текст, написанный не столько, чтобы «довести до конца» спор, на который в реальности он никогда не решался, сколько для того, чтобы в исторической перспективе (пусть даже и в пространстве личного дневника) выглядеть победителем.
Вопреки тому, что утверждал Чуковский («Его [Набокова] книжка “В Англии” заурядна, сера, неумна, похожа на классное сочинение. Поразительно мало заметил он в Англии, поразительно мертво написал он об этом»), знакомясь с ней, видно, что ее автор хорошо понимал значение людей, с которыми свела его судьба, извлекая из этого максимальную выгоду не столько для себя лично, сколько для России (в меру его личного понимания, разумеется).
Прибавьте к этому описание впечатлений от посещения театров и галерей – и любой непредвзятый читатель поймет разницу между этими людьми, один из которых пытается посмертно (запись сделана Чуковским после получения известия об убийстве Набокова) свести с ним давние и, казалось бы, уже неактуальные, счеты (социальные, национальные, культурные).
Что же до истины, то сегодня нам достаточно сравнить доступные тексты обеих книжек, «Из воюющей Англии» Набокова и «Англия накануне победы» Чуковского (сборника очерков репортера солидной газеты и поделки типичного провинциального журналиста), чтобы еще раз вспомнить пушкинское: «Суди, дружок, не выше сапога!»



Продолжение следует.



«…Он проповедовал Россию, как Евангелие»


О близости и понимании Е.А. Ефимовским своего друга, британского журналиста, свидетельствуют вот эти строчки из написанного уже в эмиграции некролога: «Практически обрусев, Вильтон все-таки оставался англичанином и спортсменом. Его кабинет был в то же время библиотекой и музеем оружия. На стенах висели: ружья для птиц, ружья с телескопическим прицелом, винтовки с электрическим указателем цели для ночной стрельбы.
В Новгородской губернии он арендовал большую площадь для охоты (свыше 1500 десятин и охотничий домик)» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).
Не исключено, что именно в этих угодьях побывали в гостях у Роберта Вильтона его коллега журналист Гарольд Вильсон вместе с упоминавшимся нами ранее профессором Бернардом Пэрсом. Во всяком случае, в подписи под их совместной фотографией, помешенной в вышедшей в 1931 г. в Лондоне книге последнего «My Russian Memoirs», говорится, что сделана она в окрестностях Новгорода.



Та самая фотография Гарольда Вильямса (справа) с Бернардом Пэрсом из книги: Bernard Pares «My Russian Memoirs». J. Cape. London. 1931.

Вскоре, однако, разразилась война. С ее началом Роберт Вильтон из цивильного журналиста преобразился в военного корреспондента.


«Британия в войне». Плакат газеты «Таймс». Август 1914 г.

Работы прибавилось. Вильтон частенько выезжал на фронт.
Журналист Корней Чуковский которого на протяжении всей его поездки с коллегами в Англию в 1916 г. сопровождал Роберт Арчибальдович, относил его к разряду людей, «плененных Россией».
«Мистер Вильтон, – писал он, – приехал с нами на английский фронт. Он корреспондент газеты “Times”, краснолицый, седой англичанин.
Недавно в его жизни случилось событие, о котором он не может забыть: он побывал в русской армии и видел там казаков-пластунов.
С тех пор, куда бы мы ни пришли, – к австралийцам, к йоркширцам, к шотландцам, – он при всяком случае говорит:
– Конечно, вы – хорошие солдаты, отличные, но вот в России есть казаки-пластуны, так те…
И рассказывает о пластунах чудеса.
Не об одних пластунах. Он знает русского солдата превосходно, – вырос в приволжской деревне.
И когда я хотел доставить ему высшую радость, я подговаривал английских солдат:
– Спросите у этого джентльмена что-нибудь о России.
Те охотно спрашивали, и мой джентльмен расцветал.
– Россия эта такая страна… – начинал он медовым голосом.
Он был истинным апостолом России. Генералам, денщикам, авиаторам, в лагерях, в госпиталях, в окопах он проповедовал Россию, как Евангелие.
Его энтузиазм равнялся неосведомленности его аудитории. Солдаты слушали его с любопытством, как будто он говорил о луне, с которой почему-то свалился. […]



Роберт Вильтон с морским бойскаутом. Шотландия. 1916 г. Фото из книги К. Чуковского «Англия накануне победы».

...Стоило мне похвалить мимоходом пудинг шотландских горцев, которым угостил нас… унтер-офицер, как Вильтон воскликнул патетически:
– А наши щи, наши дивные солдатские щи!
Про всё русское он выражался “наше” и про всё английское тоже “наше”. Для него не существовало мы и вы.
– Ходячий русско-английский союз! – буркнул про него один из нас. – Вы полюбуйтесь его одеянием: французский шлем, английский макинтош и российские сапожищи бутылками.
В ознакомлении французских и английских солдат с их русскими далекими товарищами Вильтон видит священную миссию и набожно выполняет ее:
– Отправляйтесь-ка в нашу русскую армию, рассказывайте так об англичанах, обо всем, что вы видели на нашем английском фронте, – не раз говорил он нам. – Без ознакомления друг с другом какой же возможен союз?»



Корней Чуковский в стальном шлеме на англо-французских позициях. «Снимок Р.А. Вильтона». Приведен в книге «Англия накануне победы (1916).

Ну, а теперь надобно рассказать и о самой той поездке в Англию.
Заинтересованное в демонстрации своих военных усилий, Правительство Его Королевского Величества пригласило делегацию журналистов и писателей из России далеко не первой. До этого Великобританию посетили французы.
Хотя сам этот визит освещала русская и английская пресса, о его предыстории (начиная от идеи и до принципов отбора в делегацию) известно не так уж много, а то, что известно, трактуют по-разному.
Симптоматично молчание по этому поводу посла Бьюкенена, не написавшего об этом в своих мемуарах ни строчки. А ведь именно он был одним из ключевых участников всей этой истории. (Впрочем, как утверждают, неполнота его мемуаров была вынужденной: под угрозой остаться без пенсии дипломат вынужден был в них умолчать о многом. Таким образом, репутация государственных деятелей, ответственных за отказ в предоставлении убежища Царской Семье не потерпела ущерба, а сэр Джордж получил денежное содержание, пользовался которым он, однако, недолго, скончавшись в 1924 г.)
Состав ее участников можно найти в книге «путевых очерков» одного из отправившихся в ту поездку В.Д. Набокова (1869–1922).



Издательская обложка (работы художника А. Арнштама) и титульный лист книги В.Д. Набоков «Из воюющей Англии». Петроград. Художественно-графическое заведение «Унион». 1916.

Владимiр Дмитриевич писал:



Русская делегация в палаточной мастерской мистера Waring`a. Слева направо: младший Waring, граф А.Н. Толстой, Р. Вильтон, К Чуковский, старший Waring, М. Бальфур, В.И. Немирович-Данченко, А.Ф. Аладьин (депутат I Думы, с 1906 г. находившийся в эмиграции в Лондоне), В.Д. Набоков, служащий фирмы, Е.А. Егоров, служащий, генерал Гермониус, служащий. Фото из книги В.Д. Набокова.

«Исходило это приглашение, – писал в своей книжке В.Д. Набоков, – от английского правительства, передано оно было великобританским послом, сэром Джорджем Бьюкененом, через посредство Военной миссии при нашем Генеральном штабе».
«Бьюкенен, – читаем в недавно вышедшем исследовании о принципах фоiмирования делегации, – сам отобрал ее участников – так, чтобы наличествовал весь политический спектр. Либеральная петербургская “Речь” представлена была Владимиром Дмитриевичем Набоковым, основателем и вторым лицом в конституционно-демократической партии, известным борцом за конституцию. Он официально возглавлял делегацию. От умеренно-националистического, “центристского” московского “Русского слова” прибыл ветеран русской журналистики Василий Иванович Немирович-Данченко, корреспонденции которого запомнились английским читателям еще со времен Шипки и Плевны.



Василий Иванович Немирович-Данченко на борту судна, направляющегося в Англию. 1916 г. Фото Роберта Вильтона.

Алексей Толстой был приглашен как корреспондент петербургских либерально-солидных, “профессорских” “Русских ведомостей”, по мнению многих – лучшей русской газеты, где он успел напечатать цикл военных корреспонденций из Волыни и Галиции (осень 1914) и с Кавказа (февраль 1915), которые нравились и широкому читателю, и ивановско-бердяевскому кружку и издать книгу “На войне” (1915).
Правое крыло, газету “Новое время”, традиционно прогерманскую и антианглийскую, представлял Ефим Егоров, а официоз, “Правительственный Вестник”, – его бывший редактор Александр Башмаков. В ходе визита развернутые репортажи публиковали все авторы, кроме последнего, посылавшего только телеграммы на темы протокола» (Е.Д. Толстая «Игра в классики», М. «Новое литературное обозрение». 2017).
Задержим ненадолго наше внимание на А.А. Башмакове (1858–1943) – крупном чиновнике-правоведе, по политическом убеждениям националисте и славянофиле, в 1906-1911 гг. редактировавшем «Правительственный Вестник». В армии генерала А.И. Деникина, во время гражданской войны Александр Александрович заведовал Красным Крестом, эмигрировав сначала в Турцию, потом в Сербию, а в 1924 г. в Париж. Там, будучи монархистом-легитимистом, представлял интересы Великого Князя Кирилла Владимiровича.
Интересен же он нам, прежде всего, потому, что его сын Владимiр Александрович был ближайшим другом капитана П.П. Булыгина, принимавшего впоследствии участие в расследовании цареубийства.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/276597.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/276751.html



Граф А.Н. Толстой, В.Д. Набоков, В.И. Немирович-Данченко и А.А. Башмаков. Фото Р. Вильтона.

Уже упоминавшаяся нами Е.Д. Толстая в своем исследовании ведущую роль в формировании делегации для поездки в Англию приписывает Вильтону: «Всем распоряжался корреспондент “Таймс” Роберт Уилтон – движущая сила всего проекта, организатор “Times Russian Supplement”».
Такая точка зрения, тем более не подкрепленная никакими источниками, представляется нам странной, учитывая, что Елена Дмитриевна является не только литературоведом, но и внучкой одного из участников той поездки А.Н. Толстого, о котором в популярной серии ЖЗЛ в 2006 г. (т.е. задолго до выхода ее собственной книги в 2017-м) была напечатана биография ее коллеги А.Е. Варламова, в которой достаточно четко, со ссылкой на документы, показана ведущая роль в этом процессе упоминавшегося нами другого английского журналиста Гарольда Вильямса.
Вот одна из приведенных дневниковых записей его супруги А.В. Тырковой-Вильямс: «Всю неделю Вильямс возился с поездкой журналистов. […] …Вильямс рекомендовал Немировича, Набокова, Ал. Толстого».
Именно на этом человеке замыкались большинство контактов англичан с российской интеллигенцией.
Описывая свое возвращение из поездки, К.И. Чуковский сообщает в своей книге в связи с этим небезынтересные подробности:
«Вернувшись в Петроград, я узнал, что здесь основывается Англо-Русское Бюро.
Англо-Русское Бюро в Петрограде? Но позвольте, у нас уже давно в Петрограде существует Англо-Русское Бюро. Только до сих пор оно называлось: “Мистер Вильямс” и состояло из одного человека […]



Гарольд Вильямс в годы Великой войны. Фотография из книги Корнея Чуковского «Англия накануне победы» 1916 г.

Этот седой человек мирно проживал в Песках, и, если вам нужны были сведения об Англии или о чем-нибудь английском – о лаун-теннисе, Ллойд-Джордже, суфражистках, – вы звонили к нему на Пески, и он без интонаций, чуть-чуть заикаясь, глухим, невыразительным голосом отвечал вам односложно и кратко.
Вопросы бывали различные:
– Кто теперь в Англии самый лучший писатель?
– Носят ли шотландцы штаны?
– Когда родился Чемберлен?
– Какая разница между бриджем и покером?
На все эти вопросы мистер Вильямс отвечал из года в год десять лет. Он был нашей британской энциклопедией. Мы пользовались им, как словарем.
Правда, жили в Питере и другие британцы, но все больше купцы и дельцы, а для нас, для интеллигенции, – для профессоров, для студентов, для писателей, – он был единственный знаток и указчик.
Был, правда, Вильтон из “Таймс”, но он принадлежал главным образом к сановным и чиновным кругам, вращался среди послов и министров; мы же, глотатели книг, разночинцы, студенческая и литературная вольница, люди с Песков и с Васильевского, знали одного только Вильямса, знали, что он с нами, что он “наш” […]
Он – единственный (в те времена!) англичанин, который сделался не просто русским, а русским интеллигентом, богемой, со всеми нашими интеллигентскими навыками» (К. Чуковский «Англия накануне победы». Пг. 1916. С. 111-112).



Обложка и титульный лист книги К. Чуковского «Англия накануне победы». Пг. Т-во А.Ф. Маркс. 1916.

Прожив в России почти что 14 лет, Гарольд Вильямс накопил за это время немало знаний об этой стране, включая сведения о настроениях в разных слоях общества. Этому в немалой степени способствовал широкий круг знакомых, которыми он обзавелся.
С началом Великой войны, журналист отправился на фронт, сопровождая Русскую армию в Карпатах. Как говорят, он был единственным иностранным корреспондентом, принимавшим участие в казачьих рейдах, ходивших через венгерскую границу.
Посетивший Россию писатель и журналист Гарольд Бегби приводил в одной из своих статей слова его русского собеседника: «Вильямс знает Россию лучше, чем мы». Этим визави вполне мог быть тот же Чуковский, высказывавший подобные мысли.
При этом, читаем в биографии Вильямса, основным делом своей жизни почитал он «служение великому делу свободы».
Ничего удивительного поэтому нет в том, что со временем он стал главным доверенным лицом английского посла Бьюкенена. Исходившей от него информации в посольстве доверяли.
И вот одним из кандидатов Гарольда Вильямса на поездку в Англию в 1916 г. стал Алексей Николаевич Толстой.
«…Большой, бритый, уже толстый, веселый, с юмором, с бурными интонациями, – описывает свои впечатления от общения с ним в дневнике А.В. Тырковой-Вильямс, – ввалился к нам и болтал с неисчерпаемостью талантливого ребенка».
В том же ключе, но довольно едко написала о нем в своем известном очерке 1943 г. «Дмитрий Мережковский» Зинаида Гиппиус:
«Кроме нас и Бунина, был там, из русских, не помню, кто, помню только молодого Алексея (Алешку) Толстого, который был тогда тоже “эмигрант”, и даже бывал у нас и у других. Кстати, чтобы к этому типу уже не возвращаться, скажу здесь, что это был индивидуум новейшей формации, талантливый, аморалист, je m’en fichiste, при случае и мошенник. Таков же был и его талант, грубый, но несомненный: когда я читала рукописи, присылаемые в “Русскую мысль” (в 10-11 гг.), я отметила его первую вещь, – писателя, никому не известного. Но потом в России мы с ним так и не встречались, и что он делал, где писал – мы не знали. Но, должно быть, он не дремал и, если не в литературу, то куда-то успел пролезть, потому что в СПБ-ском моем дневнике отмечен, как один из абсурдов во время войны 14-го года, посылка правительственной делегации в Англию, где делегатами были, между прочим, этот самый, почти невидимый “Алешка” […]
Ал. Толстой, как-то очутившись в Париже “эмигрантом”, недолго им оставался: живо смекнул, что место сие не злачное и, в один прекрасный, никому не известный день, исчез, оставив после себя кучу долгов: портным, квартирохозяевам и др. С этого времени (с 21-го года) и началось его восхождение на ступень первейшего советского писателя и роскошная жизнь в Москве. Если б он запоздал – неизвестно еще, как был бы встречен. Но он ловко попал в момент, да и там, очевидно, держал себя не в пример ловко. И преуспел – и при Ленине и при Сталине, и до сих пор талантом своим им служит».



А.Н. Толстой в каюте парохода, направляющего в Англию. 1916 г. Фото Р. Вильтона.

Ну, а в 1916-м, побывав в доме у Вильямсов, среди прочего А.Н. Толстой рассказал о поступившем к нему обращении английского консула: «Наверное, консул подумал, что я или дурень, или пьян, что на всё согласен».
Сохранились впечатления и самого этого генерального консула Великобритании в Москве Роберта Брюса Локхарта.
«…Нашим послом, – вспоминал он, – мне было поручено встретиться с Алексеем Толстым. Я без труда связался с ним и сразу же пригласил на обед в Эрмитаж, модный в то время московский ресторан. Толстой оказался крупным мужчиной, но в его полноте было что-то болезненное. Дородный, темноволосый, тщательно побритый, с массивным синюшным подбородком и эксцентричным вкусом в одежде, этот человек удивил меня своим обжорством даже по русским стандартам. Его привело в восторг мое желание заплатить по счету, а я с возрастающей тревогой все ждал, когда же он, наконец, наестся и напьется вдоволь.
Этот обед мне дорого обошелся, но еще задолго до его окончания я заручился согласием Толстого поехать в Англию. С каждым бокалом выпитого вина его энтузиазм возрастал. Он признался, что Англия – это страна, которой он всегда восхищался. И добавил, что эти отвратительные слухи, направленные против англичан, создаются “прогерманскими свиньями” в Петрограде.
Я сомневался, что он справится с поставленной задачей. Перед своим отъездом Толстой пришел попрощаться. На этот раз на нем были надеты обвислые шаровары, черная тужурка из шкуры какой-то дворняжки торчала из-под сюртука, и под ней ещё виднелась короткая жакетка. Все это дополнялось огромным отложным воротником и развязанным галстуком-бабочкой. Толстой выглядел как старомодный франт. Уходя, он облачился в огромную шубу. На его голове красовался странного вида котелок, которому мог бы позавидовать даже господин Черчилль. Это захватывающее зрелище только усилило мои сомнения относительно его успеха» (R.B. Lokhart «My Europe». Putnam, London, 1952. Перевод Е.Д. Толстой).



Роберт Гамильтон Локхарт (1887–1970) – британский дипломат, тайный агент, журналист и писатель. С января 1912 г. по сентябрь 1917 г. вице-консул и генеральный консул Великобритании в Москве. С января по сентябрь 1918 г. глава специальной британской миссии при Советском правительстве.

Вскоре после встречи с Локхартом состоялась встреча А.Н. Толстого и с самим Бьюкененом.
«Поездка, – писала в своем дневнике А.В. Тырковой-Вильямс, – и взволновала и радовала его. В воскресенье днем посол [Бьюкенен] напоил их всех чаем. Когда Толстой вошел, посол обрадовался, верил, что вот настоящий граф. Обратился к нему по-французски. А Толстой стоит как столб, улыбается и молчит».
Не намного большими знаниями, но уже в английском, обладал ехавший в Лондон еще один член делегации – Корней Чуковский
Писатель Владимiр Набоков, со слов своего отца участвовавшего в той поездке, описывал в мемуарной своей книге «Другие берега» разговор Чуковского с принимавшим их Королем Георгом V, который тот вел на «невероятном своем английском языке».
Позже, ознакомившись с книгой, Чуковский возмущался: «Вздор! […] Всё это анекдот. Он клевещет на отца…» (Дневник. 13.1.1961). Не менее раздражен он был и очерком Зинаиды Гиппиус «Дмитрий Мережковский», особо выделяя ранее приведенный нами фрагмент: «…О поездке Ал. Толстого, Егорова и Набокова в Лондон – всё брехня. И кроме того: холодное, безлюбое сердце» (Дневник. 20.1.1961). Но, как мы видели (и еще увидим), многое из описанного подтверждали и другие очевидцы…
Однако сейчас нам гораздо важнее обратить внимание на то, что протежировал Чуковского непосредственно сам посол Бьюкенен.
«Посол пожелал Чуковского», – сделала краткую заметку в своем дневнике А.В. Тыркова-Вильямс.
Более подробно об этом удивившем многих членов делегации событии написал В.И. Немирович-Данченко в своем мемуарном очерке «У союзников», напечатанном в четвертом томе сборника «Историк и Современник» (Берлин. 1923. С. 114):



«В последнюю минуту, по настоянию Бьюкенена, – пишет Е.Д. Толстая, – в делегацию был включен и Корней Иванович Чуковский, за которым с периода его сотрудничества в революционной прессе 1905 г. закрепился ореол политически не вполне благонадежного журналиста. Несмотря на отсутствие необходимых документов, нажим Бьюкенена помог устранить все трудности, и Чуковского все же выпустили. Он поехал корреспондентом сразу от трех органов печати – газет “Речи”, “Русского слова” и журнала “Нива” (точнее, иллюстрированного приложения к нему “Искры – Воскресенье”)».
Разумеется, К.И. Чуковский был фигурой в делегации не случайной. Еще в 1903-1904 гг., будучи молодым безвестным провинциальным журналистом, он побывал в Англии, а в 1915 г. выпустил книжку, в которой, основываясь на солдатских письмах, показывал усилия островитян в Великой войне.



Издательские обложки первого и третьего изданий книги Корнея Чуковского «Заговорили молчавшие», выходившей в петроградском издательстве Товарищества А.Ф. Маркс в 1915 и 1916 гг.

Однако дело тут было не только в этих обстоятельствах, а в тесных личных контактах, потомственного английского дипломата и сына крестьянки Екатерины Осиповны Корнейчуковой, прижитого от сожителя – потомственного почетного гражданина Эммануила Соломоновича Левенсона, у которого она служила прислугой.
На чем эти отношения зиждились, до конца неясно, однако факт этих связей налицо.
В одной из поздних своих дневниковых записей (14.4.1968) Чуковский вспоминал, как к нему в 1916 г. обращались знакомые с просьбой «выпросить… у британского посла Бьюкенена отсрочку» от призыва в Действующую армию, прибавляя: «Бьюкенен тогда был очень влиятелен». И не только, прибавим мы, в такого рода вопросах: деятельность английского посла в то время была одним из реальных факторов политической жизни России.



Сэр Джордж Уильям Бьюкенен (1854–1924).

Один из маркеров этих странных взаимоотношений был портрет сэра Джорджа, заказанный им у Ильи Репина, ближайшего друга Корнея Чуковского, с которым их среди прочего роднило общее происхождение.
За подробностями об этом отсылаем к нашей публикации «Картина крови», входившей в состав нескольких наших книг, а также печатавшейся отдельно:

http://www.rv.ru/content.php3?id=7003
http://www.rv.ru/content.php3?id=7022

Даже в своей книжке, рассказывающей о его поездке в Англию, Чуковский не забыл о своем друге:


Это был карандашный портрет майора Торнхилла, вместе с Гарольдом Вильямсом работавшим в Англо-русском бюро в Петрограде.
О Торнхилле см. в одном из наших по́стов:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/30107.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/30269.html




Что касается портрета Бьюкенена, то над ним художник работал осенью 1917 года. Вскоре после прихода большевиков дипломат выехал из Петрограда. (Случилось это 25 декабря 1917 г. / 7 января 1918 г.) После октябрьского переворота столицу покинул и Репин, обосновавшись в Пенатах, отошедших вскоре к получившей независимость Финляндии.
Портрет остался незаконченным. Однако художник всё же дорабатывал его. Чуковский (вероятно, по просьбе Бьюкенена) вел со своим другом переговоры об оплате (4.10.1917). Из дальнейших дневниковых записей с большой долей вероятности следует, что портрет оказался в каком-то государственном собрании СССР (21.1.1925).
Судьба его до сих пор остается неизвестной в отличие от карандашного рисунка, датированного 1916 годом и подписанного самим художником.



Илья Репин. Портрет сэра Джорджа Бьюкенена. 1916 г. Коричневая бумага, карандаш. 47х30 см.

Рисунок всплыл в ноябре 2004 г. на лондонском аукционе Christies (лот 187) и находится ныне в одном из собраний:
http://www.sphinxfineart.com/Илья-Ефимович-Репин-Чугуев-Украина-1844-Куоккала-усадьба-Пенаты-Санкт-Петербург-1930-Портрет-господина-Джон-Бьюкенена-британского-посла-DesktopDefault.aspx?tabid=6&tabindex=5&objectid=126540&categoryid=12206

Судьба же портрета 1917 г. кисти И.Е. Репина остается по-прежнему загадкой.


Продолжение следует.



«Таймс» и ее корреспонденты


Для описания дальнейшей жизни Роберта Вильтона у нас, к сожалению, опять-таки весьма скудная база источников.
К таковым можно отнести два некролога, появившиеся в 1925 г. в русской эмигрантской прессе (оба в белградском «Новом Времени»), написанные журналистами Н.Н. Чебышевым и Е.А. Ефимовским; книгу 1975 г. Филиппа Джорджа Найтли (1929–2016) «Первая жертва: от Крыма до Вьетнама. Военные корреспонденты как герои, пропагандисты и творцы мифа». Ее автор английский журналист и писатель, в течение двадцати лет проработавший в отделе расследований газеты «The Sunday Times» – один из самых известных в Великобритании экспертов по спецслужбам.



Суперобложка первого издания книги: Phillip Knightley «The First Casualy: From the Crimea to Vietnam. The War Correspondent as Hero, Propagandist and Myth Maker». New York. Harcourt Brace Jovanovich. 1975.

Наиболее важным является любезно переданный нам Ш. Чиковани документ – ответ на его запрос из архива газеты «The Times», датированный 14 марта 2007 г., сведения, содержащиеся в котором, в дальнейшем мы и используем.




Журналистская работа Роберта Вильтона в России началась в 1889 г. В то время он был европейским корреспондентом американской газеты «The New York Herald», освещавшим события в России и Германии.
Штаб-квартира этой в свое время популярной крупнотиражной газеты, выходившей в 1835-1924 гг., находилась в Нью-Йорке.



В этом здании, начиная с 1895 г., размещалась газета «The New York Herald». В 1921 г. его снесли.

С «Нью-Йорк Геральд» Вильтон сотрудничал в течение четырнадцати лет, вплоть до начала Русско-японской войны, когда, по свидетельству его знакомого, русского журналиста Н.Н. Чебышева, он стал петербургским корреспондентом сразу двух французских изданий: «Le Temps» и «Le Petit Parisien».
Пользовавшаяся хорошей репутацией ежедневная газета «Le Temps», печатавшаяся с 1861-го и вплоть до ноября 1942-го, считалась серьезным и объективным изданием консервативного направления. К началу Великой войны ее тираж достигал 30 тысяч экземпляров. Журналисты, работавшие там, как правило, сотрудничали с редакцией длительное время.




В противоположность «Le Temps», «Le Petit Parisien» была газетой левой ориентации, многие статьи которой носили крайне радикальный характер.
Издававшаяся в 1876-1944 гг., эта газета вплоть до первой мiровой войны считалась одной из наиболее популярных в Третьей республике. С 4 апреля 1904 г. она выходила с подзаголовком: «Самый высокий тираж из газет всего мiра».




Принятие Вильтона в штат этих изданий был обусловлен не только опытом его работы. Ценным его свойством, как отмечал упомянутый нами его знакомый Н.Н. Чебышев, было то, что англичанин «в совершенстве владел русским языком, отлично понимал русские дела» («Новое Время». 27.1.1925).
Эти его связи с французской прессой были также далеко не случайны. По словам его знакомого Е.А. Ефимовского, Роберт Вильтон «был женат на красавице француженке» («Новое Время». 1.2.1925). Звали ее Люси. Брак был заключен в Лондоне 12 мая 1896 года.
Одновременно завязывается сотрудничество Вильтона с лондонской «The Times» – известнейшей газетой в мiре, выходившей с 1785 г.




Согласно архивным сведениям этого издания, первые связи с ним Вильтона датируются январем 1905 г., памятным большой стачкой рабочих-оружейников на заводах Путилова и Бёрда в столице Российской Империи.
В феврале 1905 г. Вильтон становится петербургским корреспондентом газеты, «любые публикации которого оплачивались по космическим тарифам».
В марте 1913 г. он вошел в состав персонала издания: его назначили представителем «Таймса», редактором выходившего с 15 декабря 1911 г. уникального издания «The Times: Russian Supplement». Именно с его приходом, по словам русского писателя и журналиста Корнея Чуковского, оно и было по существу создано. В «Русском прибавлении к “Таймсу”», по его словам, «трактовались перед многомиллионным читателем вопросы русской литературы и политики».
Многостраничные выпуски этого приложения, базировавшиеся на русских источниках информации, были посвящены подробному описанию геополитического, экономического и социального состояния России. В центре внимания была внешняя торговля, банковское дело, лес, курорты и минеральные воды, путешествия, русский язык, литература и журналистика. Стиль материалов отличался разнообразием: от простой информации до аналитических статей и даже эссе, в которых британские журналисты излагали свое видение проблемы, оценки и выводы.




Вскоре Роберт Вильтон стал одним из наиболее влиятельных английских обозревателей событий в России.
Будучи петербургским корреспондентом «The Times», Вильтон, по словам его знакомого Е.А. Ефимовского, «добросовестно сообщал в свою газету содержания моих обозрений в петербургском “Новом Времени”. С такой же добросовестностью он отмечал и статьи “Речи”, “Русского Слова” и даже “Биржевых Ведомостей”» («Новое Время». 1.2.1925).
Этот человек, не только близкий знакомый английского журналиста, но и автор его некролога – фигура весьма значимая для понимания самого Вильтона. Важно понимать, с людьми каких взглядов он водил дружбу.
Евгений Амвросиевич Ефимовский (1885–1964), историк и адвокат, выпускник юридического и историко-филологического факультетов Московского университета, принадлежал к партии кадетов, однако, в отличие от большинства ее членов, оставался после февральского переворота 1917 г. приверженцем Монархии как «строя, естественно вытекающего из органических данных русской исторической жизни и из русского, в основе своей религиозного, мiроощущения».
Политическая деятельность Е.А. Ефимовского, начавшаяся еще на студенческой скамье в бурные 1903-1905 годы, выглядит совершенно непривычным для нас образом: еще в те времена он выступал против, одновременно, революционно и социалистически настроенных молодежных агитаторов. Будучи избранным председателем студенческой фракции конституционных демократов, Ефимовский сразу же вступил в борьбу на два фронта: против правых «бездвижников» и приверженцев социалистических партий.



Собственноручно заполненная Робертом Вильтоном телеграмма от 13 ноября 1913 г., копия которой была предоставлена архивом «The Times» Ш. Чиковани.

Тут, кстати, самое место для того, чтобы обратить внимание на то, что всё познается в сравнении. Это банальное в общем-то замечание весьма важно для лучшего понимания личности Роберта Арчибальдовича.
Весьма полезным в связи с этим будет напомнить о предшественниках его и коллегах.
Бывшая замужем за одним из британских журналистов деятель русской либеральной оппозиции А.В. Тыркова-Вильямс (1869–1962) пишет в своих воспоминаниях: «Долго европейские правительства узнавали о России только по донесениям своих дипломатов. С середины XVIII века эти донесения с тревогой отмечали быстрый могучий рост новой великой державы. […] Мiровое общественное мнение оставалось к России равнодушно. Печать молчала. В прошлом столетии иностранные корреспонденты еще не носились по всему мiру. В европейских столицах некоторые богатые газеты держали представителей, но до России не сразу дошла очередь.
Одним из первых появился в Петербурге ирландец Диллон. Он учился в Харькове, в университете, и его статьи в “Дейли Телеграф” были одними из первых, добросовестно освещавших русскую жизнь.



Эмиль Джозеф (Эмилий Михайлович) Диллон (1854–1933) – журналист и лингвист. Родился в Дублине в семье ирландца и англичанки. Готовился к принятию священства, но потом увлекся восточными языками. Учился в Коллеж де Франс. Доктор философии Лейпцигского университета, доктор восточных языков и литературы Католического университета Лувена и сравнительной филологии Харьковского университета, в котором в 1884 г. был избран экстраординарным профессором. В 1881 г. он женился на Елене Максимовне Богачовой, от которой у него родилось четверо сыновей. В 1887-1914 гг. Диллон стал русским корреспондентом «Daily Telegraph». Сообщал о турецкой резне армян в 1894-1895 гг., освещал боксерское восстание в Китае 1900 г.; сблизившись с С.Ю. Витте, сопровождал его в 1905 г. на мирную конференцию в Портсмуте. Сочувствуя первоначально «освободительному движению» в России, впоследствии, разобравшись в ситуации, одобрительно высказывался о противоборствующей левому натиску политике Русского правительства. В своей книге «Закат России» он прямо писал: «Японцы раздавали деньги русским революционерам известных оттенков, и на это были затрачены значительные суммы. Я должен сказать, что это безспорный факт». Скончался Диллон в Барселоне в Испании. Его архив хранится в Национальной библиотеке Шотландии.

Зимой 1902/3 г. лондонская “Таймс” отправила в Петербург корреспондента мистера Брээма. Он выехал ребенком из России в Англию и немного говорил по-русски. “Таймс” охотно печатала то, что Брээм писал о недостатках правительства, о росте оппозиции. А тут еще кишиневский погром сразу же привлек внимание к положению евреев в России».
Как либералка и к тому же масонка, Ариадна Владимiровна описывает дальнейшие события в извращенном свете: «Узнав о погроме, иностранные евреи поднялись на защиту своих единоверцев. Полные законного негодования, они зашумели на весь мiр. Брээм в своих телеграммах о кишиневском погроме передавал мнение оппозиции, что моральная ответственность за погром падает на правительство. За это он был выслан из России».
О том, что произошло в действительности, можно узнать из книги А.И. Солженицына «Двести лет вместе»:
«Кто-то неизвестный передал текст письма английскому корреспонденту в Петербурге Д.Д. Брэму (Braham – еврейская фамилия) – а тот напечатал его в лондонском “Таймс”. Эту публикацию тут же уверенно поддержал протест виднейших британских евреев во главе с К. Монтефиоре.
Письмо это имело колоссальный успех. Антироссийские митинги на Западе резко выросли в числе и страстности. А ненаходчивое царское правительство, ещё не понимавшее всего размера своего проигрыша, только и нашлось что отмахнуться лаконичным небрежным опровержением, подписанным главой Департамента полиции А.А. Лопухиным, и лишь на девятый день после публикации в “Таймсе”. […]
Опубликованное Брэмом письмо было несомненной подделкой. Не только потому, что Брэм никогда не представил никаких доказательств подлинности текста. Не только потому, что фальшивку опроверг А.А. Лопухин, резкий недоброжелатель Плеве. Не только потому, что князь Урусов, благорасположенный к евреям и контролировавший губернаторский архив, – не обнаружил в нём такого “письма Плеве”. Не только потому, что смещённый Раабен – никогда не пожаловался, что была ему директива сверху, – а ведь сразу бы исправил себе служебную карьеру да ещё стал бы кумиром либерального общества. Но и потому, что государственные архивы России – не мухлёванные советские архивы, где, по надобности, изготовляется любой документ, или, напротив, тайно сжигается; там – хранилось всё неприкосновенно и вечно. И сразу после Февральской революции Чрезвычайная Следственная комиссия Временного правительства и специальная “Комиссия для исследования истории погромов”, с участием авторитетных исследователей, как С. Дубнов, Г. Красный-Адмони, – не нашла ни в Петербурге, ни в Кишинёве этого документа.
И тем не менее кадетская газета “Речь” 19 марта 1917 уверенно писала: “Кишинёвская кровавая баня, контрреволюционные погромы 1905 г. были организованы, как досконально установлено, Департаментом полиции”. В августе 1917 на Московском Государственном Совещании председатель Чрезвычайной Следственной комиссии, созданной Временным правительством для раскрытия “преступлений старого режима”, заявил, что “скоро представит документы Департамента полиции об организации еврейских погромов”. Но ни его комиссия, ни потом большевики никогда ни одного такого документа не представили».
Даже современная «Еврейская энциклопедия» (1996) в связи с этим подстрекательским письмом, приписываемым русскому министру внутренних дел В.К. фон Плеве, пусть и сквозь зубы, вынуждена была всё же признать: «Текст опубликованной в лондонской газете “Таймс” телеграммы Плеве... большинство исследователей считают подложным».




Что касается корреспондента «Таймса» Дадли Дизраэли Брээма / Dudley Disraeli Braham (1875–1951), родители которого, по всей вероятности, происходили из черты оседлости, то после Петербурга, в котором он находился с 1901 г., его перевели в Константинополь (1903). В 1907-1912 гг. он становится помощником весьма влиятельного журналиста «Таймс» сэра Игнатиуса Валентайна Чирола (1852–1929), перешедшего в 1911 г. на службу в МИД Великобритании. В 1914-1922 гг. Брээм работал в «Daily Telegraph» в Сиднее, а затем в Западной Австралии (1924-1930). Вернувшись, в конце концов, в Лондон, он вновь поступил в «Таймс», где служил в 1930-1945 гг.
Вернемся, однако, к событиям сразу же после выдворения Брээма из России.
«“Таймс” в виде протеста, – пишет А.В. Тыркова-Вильямс, – решила не посылать никого в Россию, а получать русскую информацию из Штутгарта, который благодаря “Освобождению” стал центром русского освободительного движения. Брээм предложил своей газете поручить это Гарольду Вильямсу. Он знал его по Берлину…»
Решение, прямо скажем, весьма своеобразное: получать информацию о происходящем в России не из самой страны, а от революционной эмиграции, работающей на ее разрушение.
Такой разворот событий мог вызывать эйфорию разве что у арестованной в 1903 г. за попытку контрабанды нелегального журнала «Освобождение» А.В. Тырковой, приговоренной за это к двум с половиной годам тюрьмы и бежавшей после этого за границу, в Штутгарт.
«К “Освобождению”, – пишет Ариадна Владимiровна, – тянулись не только русские, но и иностранцы. Европейское общественное мнение наконец заинтересовалось Россией и русским освободительным движением. Настолько, что осторожная, влиятельная английская газета “Таймс” послала в Штутгарт специального корреспондента Гарольда Вильямса. Из этого немецкого города он должен был осведомлять Лондон о том, что происходит в России».
Этот уроженец Окленда в Новой Зеландии Гарольд Вильямс (1876–1928) был сыном методистского пастора. Он и сам в 1896-1900 гг. служил методистским проповедником, однако, как писала будущая его супруга Тыркова, «увлекся Толстым, старался жить по его указаниям, стал вегетарианцем. […] В ранней молодости он иногда называл себя анархистом […] …зачитывался Толстым и Кропоткиным. […] В русском освободительном движении нашел он то горение духа, к которому всегда стремился».
С представителями русской революционной эмиграции он познакомился после того, как в 1900 г. отправился в Германию, где учился в Берлинском и Мюнхенском университетах.



Гарольд Уитмор Вильямс в молодости.

О пребывании Вильямса в Штутгарте А.В. Тыркова вспоминала так: «Еще не побывав в России, Гарольд Вильямс стал посредником между Англией и русской оппозицией. […] Его сотрудничество с освобожденцами быстро переходило в дружбу. Русских тешило, что около них завелся собственный корреспондент, аккредитованный при эмигрантской республике. Это щекотало их политическое самолюбие. […]
Начал он очень скромно. Посылал в “Таймс” осторожные сводки, которые составлял по материалам, поступавшим в “Освобождение”. По иронии судьбы русское правительство выслало из России одного корреспондента за предвзятое изображение русской действительности [на самом деле за распространение фальшивого документа. – С.Ф.], а взамен его появился, уже за пределами досягаемости самодержавной власти, другой журналист, который стал оповещать о России читателей “Таймс” не по непосредственным впечатлениям наблюдателя, живущего в самой стране, а издали, из Германии, по партийным, не свободным от предвзятости источникам».
Однако и солидную газету, какой, несомненно, была «Таймс», также перестало устраивать такое положение вещей.
Дальнейшие события в мемуарах Тырковой представлены так: Вильсону, мол, «надоело рассказывать о русских делах из вторых рук, описывать их издалека. Он предложил “Манчестер Гардиан” быть их корреспондентом в России. Без особого сожаления расстался он с “Таймс”. При его тогдашнем настроении ему больше подходило сотрудничать в либеральной газете».



Обложка первого издания воспоминаний А.В. Тырковой-Вильямс «На путях к свободе», вышедших в 1952 г. в нью-йоркском издательстве имени Чехова.

Согласно официальной биографии Вильямса, переход в «The Manchester Guardian» произошел в январе 1905 г., т.е. в то самое время, когда к работе в Петербурге на «Таймс» приступил Роберт Вильтон.
Сам же Гарольд Вильсон прибыл в русскую столицу в декабре 1904 г. В это время он сотрудничает с лондонским агентством Рейтерс, завязав тесные отношения с небезызвестным английским историком Бернардом Пэрсом, работавшим в ту пору на «Манчестер Гардиан». Вместе они продвигали проект англо-русского сближения.
Осенью 1905 г., после издания указа об амнистии, в Россию смогла вернуться и находившаяся в бегах А.В. Тыркова, как раз поспевшая к проходившему с 12 по 18 октября в Москве первому учредительному съезду Конституционно-демократической партии. «Рядом со мной, – вспоминала она, – сидел Вильямс. Его так привыкли видеть на всех собраниях и съездах оппозиции, что казалось вполне естественным, что англичанин, журналист сидит не на местах для прессы, а среди делегатов».
На том съезде Ариадну Владимiровну избрали членом ЦК. В следующем году она соединила свою жизнь с Гарольдом Васильевичем – так теперь, на русский манер, стали величать английского журналиста.
В 1908 г. Вильямс перешел в лондонскую газету «The Morning Post». В 1911 г., после обыска на их квартире, проведенного Охранным отделением, супруги уехали в Стамбул. Со вступлением России в Великую войну Гарольд Вильямс вновь туда возвратился. На сей раз он писал для газеты «Daily Chronicle».
С этого времени Вильямс становится одним из главных источников информации для посольства Великобритании в Петербурге, доверенным лицом посла Джорджа Бьюкенена.



Титульный лист первого изданий книги: Harold Williams «Russia and the Russians». London. Sir Isaac Pitman. 1914:
https://archive.org/details/russiaofrussians00willuoft

«Высокий, худой, чернобровый, – писал о нем хорошо его знавший Корней Чуковский. – […] Всю катастрофическую нашу эпоху, с девятьсот третьего года, девятьсот четвертого года, со времени Японской войны, он прожил именно с нами, с Васильевским островом (а не с Фурштадтской, не с Сергиевской), кипел с нами в одном и том же котле и до самого последнего времени оставался единственным у нас представителем английской науки и словесности.
Я думаю, ни одна диссертация, ни одна статья об английских культурных явлениях не писалась без содействия Вильямса. Мы, пишущие, твердо запомнили нумер его телефона.



Гарольд Вильямс.

Сам он – человек необъятной учености: говорит на тридцати языках. […] Чтобы лучше понять Россию, он предпринял неслыханный подвиг: изучил языки и наречия всех ее разнообразных племен: финский, татарский, латышский, армянский, грузинский, эстонский, литовский, белорусский, малорусский и так дальше. И не только языки, но и историю, литературу, поэзию. Его библиотека полна самых диковинных книг, напечатанных какими-то кривульками, которые и на буквы не похожи. […]
Это всезнание дает ему возможность созерцать нашу Русь с какой-то высоты, куда порою и нам не взобраться. […] Вильямс говорит о России с тем интимным внутренним знанием, которое доступно лишь любящему. […]
До войны он, вместе с Морисом Бэрингом и профессором Пэрсом, редактировал ливерпульский журнал, посвященный России, “The Russian Review” (“Русское Обозрение”), где печатались переводы из русских писателей и статьи, посвященные русской политике, русской истории, промышленности…» (К. Чуковский «Англия накануне победы». Пг. 1916. С. 111-114).



Бернард Пэрс.

К личности помянутого здесь английского историка профессора Бернарда Пэрса следует присмотреться повнимательнее. В годы Великой войны он снова появляется в России в качестве корреспондента «Daily Telegraph», а во время гражданской становится британским представителем при адмирале А.В. Колчаке. Бернард Пэрс был знаком не только с Робертом Вильтоном, но и с другими участниками расследования цареубийства.
Именно он в 1928 г. в издававшемся им в Лондоне ежеквартальнике «The Slavonic Review» опубликовал отрывок из будущей книги капитана П.П. Булыгина, а еще несколько лет спустя, в 1935-м книга последнего «The murder of The Romanovs» вышла в Лондоне с предисловием того же Пэрса.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/276269.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/276597.html



Продолжение следует.

«Хождение во Власть»



«НЕ ВЕРЬ, НЕ БОЙСЯ, НЕ ПРОСИ!»



«Разве не он всей душой желал, то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства? […] Иногда он утешал себя мыслями, что это только так, покамест, он ведет эту жизнь; но потом его ужасала другая мысль, что так, покамест, уже сколько людей входили, как он, со всеми зубами и волосами в эту жизнь и в этот клуб и выходили оттуда без одного зуба и волоса».
Лев ТОЛСТОЙ. «Война и мир».



Сколько подобного описанному в приведенном далее блоге экономиста Андрея Мовчана довелось мне наблюдать в последние годы…
Пусть мои знакомые были птицами и не такого высокого полета и не напрямую «ходившие во власть», а «всего лишь» обслуживавшими ее интересы, да и общественно-политические взгляды самого Андрея Мовчана мне не близки в целом, а все-таки такое вот случалось не раз да и сегодня непрерывно происходит.
И ничего с этим не поделаешь: каждый из нас делает свой выбор. И в этом смысле, конечно: «Каждому – своё»…


***

«Уходят, уходят, уходят друзья.
Одни в никуда, другие – в князья.

Судя по всему, эта истина универсальна – ну или власть у нас в России в этом смысле, в смысле омертвления, извращения человека, не отличается от власти той, советской.
У меня достаточно друзей и хороших знакомых “умерло” таким образом. Процесс всегда примерно один и тот же: сперва они – молодые, энергичные, со светлой головой, с нормальной этикой и эстетикой, но – с небольшой, малозаметной точкой слабости, червоточинкой. Потом они встречаются с государством, которое, надо сказать, моментально и точно определяет их “точку слабости”. Жаждущему денег вдруг предлагается большая позиция в большом бизнесе – только вот надо соблюдать интересы привластных структур (или даже возможность развивать свое дело, причем – небо вам пределом, дерзайте, но только государев интерес в виду имейте). Неуверенному в себе – дается власть, “вот вы нас критикуете – хотите сами поуправлять?” – только власть, конечно, ограничена государственным интересом, субординацией и (сперва об этом не говорят) – людьми в погонах. Мечтающему о славе, оппозиционному, рвущемуся спасти мiр и плачущего ребенка – предлагается известность, “правильная позиция” типа “оппозиционера на окладе”, члена какой-нибудь общественной палаты по подаче правильных советов и распределению правильных денег, это и не власть вовсе, и здесь можно защищать интересы общества, разве же нет?
Все выглядит просто изумительно, и они идут – становятся директорами, вице-губернаторами, начальниками департаментов и даже министрами, депутатами, членами палат и комиссий.
Очень быстро они втягиваются в вязкую, запутанную среду государственной машины, где всё не то, чем кажется и всё не просто. Они медленно сдают позиции, потому что каждое миллиметровое отступление оправдано кажущимся выигрышем в более важном. Они каждый день оставляют Москву Наполеону, думая, что они умнее машины и хитрее хозяина – и их компромиссы не так важны, как то, что они получают за эти компромиссы. Подумаешь, быть доверенным лицом! Зато обещают деньги на больницу. Плевать, что фальсифицируют выборы – все равно другие не лучше; зато я могу помочь конкретным людям. Не беда, что надо лоббировать чьи-то интересы; зато можно профинансировать инновации.
Все это фейк почти всегда – денег не дадут или дадут чудовищно мало; другие не лучше, потому что лучших с твоим участием извели; конкретные люди в виде твоей помощи получают малую долю того, что они имели бы по праву, не поддерживай ты эту власть; интересы сводятся к воровству; профинансированные инноваторы либо оказываются жуликами, либо сваливают, либо их атакуют все те же в погонах. Но не это самое страшное, и не это самое быстрое следствие такой сделки. Самое страшное происходит внутри.
Иногда быстро, иногда – медленно, но сами они превращаются – из “своих”, неравнодушных, разумных, спокойно-веселых, здорово-циничных, способных адекватно себя оценивать и адекватно оценивать окружающих, в меру скромных и в меру хвастливых, честных и даже часто благородных, добрых и сочувствующих – в совершенно чужих, отгороженных невидимой стеной своего превосходства. Они начинают говорить “то, что надо”, делать многозначительные замечания на тему “вы не знаете, но я то знаю”; они начинают лосниться (черт знает, как и почему они там набирают вес); их цинизм становится запредельным, они начинают верить, что все продается, а что не продается, то им положено по статусу просто так; они совершенно теряют ощущение себя – и легко переносят извращенные унижения со стороны начальства и так же легко унижают других; они перестают быть способны жить как люди – без персональных машин, охраны, казенного языка, любви к тому, что приказано любить и ненависти по приказу; они вечно заняты спасением России и судьбой мира; они глубоко уважают президента и целиком поддерживают его политику; их речь становится формой речи президента – грубоватой, прямолинейной, с шуточками низкого пошиба; они убеждаются, что говорить “народу” надо только “правильные” вещи; что все проблемы имеют два источника – глупость и леность “людишек” и происки заграницы. Они вдруг начинают верить, что они и страна, они и общество – это одно и то же, и они как бы даже заменяют собой страну и общество, и уж точно без них жизнь бы закончилась. Как по команде они проникаются квасным патриотизмом, их начинает более всего заботить “уважение” к их персонам (которое они постоянно путают с “уважением к стране”) а не то, как в этой стране живут люди и есть ли за что их самих уважать. Их должны сажать в первый ряд, в президиум, в первый класс, давать слово и встречать стоя. Они начинают опаздывать на свои выступления на пару часов, и ждут чтобы ради них прервали другого оратора. Выступив с безцветным докладом ни о чем по бумажке, они ждут бурных аплодисментов и уходят быстрым шагом, не отвечая на вопросы. Каждый из них уверен, что делает много великих дел “во благо страны”. Со временем они, правда, вообще перестают делать дела, сосредотачиваясь на “решении вопросов” – когда хочешь спросить у них по старой дружбе “Как дела?”, они опережают тебя подозрительным взглядом и командным выкриком: “Вы по какому вопросу?”.
Часть из них в конце концов садится в тюрьму или сбегает из страны – оказывается, что они наворовали без меры или перешли дорогу кому-то более крупному. Часть – отлично выживает и живет, глухая и слепая, лоснящаяся, хамоватая, врущая, как положено, без остановки, похлопывающая тебя снисходительно по плечу при встрече и тут же просящая “если спросят, скажи этот тур на яхте ты оплатил, ты ж богатый, тебе ничего не будет” и всем своим видом показывающая, кто здесь власть, сила, правда и элита.
Не надо иллюзий – дело не в них самих. Да да, и с вами, дорогой читатель, это произойдет, если попробуете пойти туда. И со мной тоже…»



https://www.facebook.com/andrei.movchan/posts/2295876507135213


Автором первой книги о цареубийстве, написанной одним из участников самого расследования и вышедшей в 1920 г. на английском языке в Лондоне, был британский журналист Роберт Вильтон (1868–1925).
Среди четверых других, так или иначе причастных к следствию и рассказавших об этом, он был самым старшим. В 1918 г. ему исполнилось 50 лет, генералу М.К. Дитерихсу было 44 года, следователю Н.А. Соколову – 36 лет, а капитану П.П. Булыгину 22 года.
Следующим, вслед за вышедшей в 1920 г. на английском языке в Лондоне книгой Р. Вильтона, был двухтомник М.К. Дитерихса, напечатанный в 1922 г. во Владивостоке; затем последовало издание в 1924 г. в Париже на французском языке книги Н.А. Соколова, а в 1935 г. в Лондоне было напечатан английский перевод книги П.П. Булыгина, отрывки из которой на русском языке печатались в 1928 г. в рижской газете «Сегодня».
Каждый из авторов, словно подтверждая русскую поговорку «Близ Царя – близ смерти», прожил недолго: Соколов ушел из жизни в 42 года, Булыгин – в сорок; на 57-м году скончался Вильтон; дольше всех (до 63-х) прожил Дитерихс.
Первым в путь всея земли 23 октября 1924 г. отправился Николай Алексеевич Соколов. Ненадолго его пережил Роберт Вильтон, скончавшийся 18 января 1925 г. Капитан Павел Петрович Булыгин умер 17 февраля 1936 г., а генерал Михаил Константинович Дитерихс почил 9 октября 1937 г. Пожалуй, лишь смерть последнего не вызывала у современников никаких вопросов…
Собственно, из четверых Вильтон остается пока что единственным человеком, о котором пока что никто специально не писал. О генерале М.К. Дитерихсе в 2004 г. историк В.Ж. Цветков издал отдельную книгу. Жизнь капитана П.П. Булыгина успешно исследует и издает его книги внучатая племянница Т.С. Максимова. На протяжении почти что целого года (с октября 2017 г. по сентябрь 2018 г.) в нашем ЖЖ мы исследовали жизненный путь следователя Н.А. Соколова. И вот теперь Роберт Вильтон…
Саму мысль написать о нем подал мой парижский друг Шота Чиковани – уроженец Перми, французский предприниматель, собиратель и знаток русской эмигрантской старины, издатель русского оригинального извода книги Вильтона об убийстве Царской Семьи. С ним мы еще не раз встретимся в по́стах нашей публикации.



Шота Чиковани. Лапландия. Декабрь 2018 г.

Разумеется, мы отдаем себе отчет в том, что наша попытка рассказать об этом человеке с самого начала ограничена. Недоступным нам остается обширный архив лондонской газеты «The Times». Вне поля нашего зрения остаются также его газетные публикации. Скорее всего, существует и его личный архив, неведомый пока что исследователям. Так что написание полной биографии Вильтона – дело будущего, смотря по обстоятельствам – ближайшего или отдаленного.
Однако есть у нас и одно существенное преимущество: возможность рассказать о нем без оглядки и ложной политкорректности, предоставленная нам интернетом. Потому, собственно, имя этого человека и остается до сих пор в густой тени.
Итак, попытаемся нарушить эту традицию…



Кринглфорд – место рождения Роберта Вильтона.


Рождение, переезд в Россию и обучение


«В начале жизни школу помню я;
Там нас, детей безпечных, было много...»

А.С. ПУШКИН.


Роберт Вильтон, или как на русский манер называли его друзья в России, Роберт Арчибальдович (в некоторых документах расследования «Альфредович»), появился на свет 31 июля 1868 г. в Кринглфорде (Cringleford), неподалеку от Норвича, в графстве Норфолк в восточной Англии, северными и восточными границами которого является Северное море.
Кринглфорд – это по существу деревня, хотя и древняя, упоминания о которой встречаются еще в англо-саксонской хронике под 1043-1044 гг.



Одна из сохранившихся старых построек в Кринглфорде.

Располагается она в южной части графства на реке Яр (Yare) на окраине Норвича. Площадь ее небольшая: чуть больше четырех квадратных километров. Население незначительное (согласно переписи 2011 г., около трех тысяч человек).


Река Яр в Кринглфорде.

До сей поры в Кринглфорде сохранилась самая древняя там постройка – Церковь Святого Петра, построенная где-то между 950 и 1100 годом. При ней до сих пор существует начальная школа для детей от четырех до двенадцати лет. Возможно, в нее ходил когда-то и Роберт Вильтон.


Храм Святого Петра в Кринглфорде.

Роберт Вильтон был сыном английского горного инженера, выехавшего в Россию, где он работал на шахтах. Согласно рассказам самого английского журналиста писателю Корнею Чуковскому, он «вырос в приволжской деревне».
Семья инженера обосновалась в Санкт-Петербурге, где он определил своего сына в гимназию. Потому-то будущий британский журналист совершенно свободно говорил по-русски (качество весьма важное не только для него, но и для нас, поскольку, как мы уже сообщали, один из вариантов своей книги о цареубийстве, он написал именно на русском языке, о чем мы и расскажем далее).
Один из его знакомых (Е.Е. Ефимовский) писал впоследствии: «Вильтон получил воспитание в России, в гимназии Мая, превосходно говорил по-русски» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).
Речь идет об основанном в 1856 г. знаменитом учебном заведении, возглавлявшемся талантливым педагогом-практиком Карлом Ивановичем Маем.



Карл Иванович Май (1820–1895) был уроженцем Петербурга; родился в семье скромного достатка немца и шведки. Руководил своим детищем до 1890 года, когда передал бразды правления выпускнику школы 1873 г. Василию Александровичу Кракау (1857–1936), окончившему историко-филологический факультет Петербургского университета.

Все годы своего существования гимназия размещалась на Васильевском острове. Первоначально – в надворном флигеле дома Ершова, на 1-й линии, в доме 56. В 1861 году она переехала на 10-ю линию. Для этого дом № 13 постройки 1836 г., принадлежавший участнику Чесменского сражения адмиралу М.К. Макарову, был существенно расширен.
Вскоре после пятидесятилетнего юбилея гимназии стала ясна настоятельная необходимость расширения учебного заведения. С этой целью в 1909 г. на 14-й линии был приобретен земельный участок, на котором, по проекту академика Г.Д. Гримма (выпускника 1883 г.) было построено здание (дом № 39), освященное 31 октября 1910 г. при большом стечении народа епископом Гдовским и Ладожским Вениамином, будущим священномучеником.
Как удалось выяснить, Роберт Вильтон учился во втором из этих зданий (на 10-й линии) в 1882-1884 гг. (второй-четвертый годы обучения):

http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=562
Позднее тут же проходили обучение его братья Дэвид и Бэзил, судя по всему, на четыре и восемь лет младше Роберта.
Дэвид – в 1886-1890 гг. (второй-пятый годы обучения):

http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=571
Бэзил – в 1888-1890 гг. (первый и второй годы обучения):
http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=570


В этом здании, в доме № 13 на 10-й линии Васильевского острова, в котором гимназия Карла Мая функционировала в 1861-1910 гг., учился Роберт Вильтон и его братья.

Ко времени поступления сюда Роберта Вильтона первоначальная «частная мужская немецкая школа Карла Мая» стала именоваться «Гимназией и реальным училищем К. Мая». Преподавание предметов, кроме русского языка, литературы и истории, до 1890 г. здесь велось на немецком языке.
Национальный состав учащихся был весьма пестрым. Наряду с русскими здесь учились немцы, англичане, французы, вины, татары, евреи и даже китайцы.
С самого своего основания учебное заведение состояло из двух отделений. В первом гимназическом, выпускники которого, как правило, поступали в Университет, обучались дети, обнаруживавшие гуманитарные способности. Помимо немецкого и французского тут изучали классические древние языки – латинский и греческий.
Кончавшие реальное отделение, уделявшие основное время освоению точных наук, готовили себя к инженерной деятельности. Существовало и еще одно небольшое коммерческое отделение, на котором место французского занимал английский язык.
Первый выпуск реального отделения состоялся в 1863 году, а гимназического – в 1865-м.




Состав учащихся по социальному составу была также весьма разнообразен. Наряду с сыновьями князей Гагариных и Голицыных тут учились дети швейцаров; рядом с отпрысками графов Олсуфьевых и Стенбок-Фермеров занимались представители семей предпринимателей Варгуниных и Елисеевых. Немало было представителей семей интеллигенции: Бенуа, Добужинских, Гриммов, Римских-Корсаковых, Рерихов, Семеновых-Тяншанских.
Более ста выпускников гимназии стали докторами наук, 29 были избраны действительными членами или членами-корреспондентами Академии Наук или Академии Художеств. Тут учились три члена Государственного Совета, в том числе министры внутренних дел Д.С. Сипягин и А.А. Макаров, директор Пажеского корпуса генерал Н.А. Епанчин, художники А.Н. Бенуа, К.А. Сомов, В.А. Серов, Н.К. Рерих, О.Г. Верейский.
Популярность гимназии обуславливалась не только высокими профессиональными качествами преподавателей, но и их нравственным уровнем. Одним из основных принципов сформировавшейся здесь системы воспитания было взаимное уважение и доверие учеников и их наставников. Последние, учитывая индивидуальные способности каждого гимназиста, пытались максимально развить их, научить своих питомцев самостоятельно мыслить.



Гимназическая библиотека насчитывала 12 тысяч книг на русском, немецком, французском, английском, латинском и греческом языках.

Царившая в этом учебном заведении особая атмосфера именовалась «майским духом».
Одно из гимназических представлений в конце 1850-х открылось шествием герольдов со знаменами, на которых был изображен майский жук. С тех пор учившиеся тут на протяжении всей своей жизни называли себя «майскими жуками».
Принадлежность к этому школьному братству закреплялась в специальных нагрудных знаках с изображением эмблемы, ставших чем-то вроде галстуков в английских школах.




В стенах этой известной петербургской гимназии Роберт Вильтон не только приобщился к «майскому духу», не чуждому ему, как англичанину, но и свел нужные знакомства, пригодившиеся ему впоследствии.
«Рожденный в Англии и воспитанный в России, – пишет автор предисловия к французскому изданию 1921 г. книги Роберта Вильтона “Последние дни Романовых”, – он был нежелательным лицом в реакционных кругах из-за своих либеральных взглядов. Он хорошо знал Россию. Будучи иностранцем, он сохранял независимость от всех существующих партий и показал это позже в своей замечательной книге о революции».
Имеется в виду приобретшая широкую известность книга Роберта Вильтона «Русская агония» («Russia`s agony»), напечатанная в 1918 г. в Лондоне, а на следующий год вышедшая в Нью-Йорке.
Приведем в заключение по́ста несколько замечаний в связи с различиями между русским и английским образованным обществом накануне революции. (Впоследствии они нам приходятся для лучшего понимания Роберта Вильтона.)
Первое – из книги русской писательницы-эмигрантки Н.Н. Берберовой «Железная женщина». «Моему поколению, – пишет Нина Николаевна, – казалось невероятным, что Пушкин мог дружить с графами и князьями, дорожить их мнением и бояться сплетен их жен. Он делился с ними своими замыслами, и они, видимо, понимали его. Нам это казалось совершенно невозможным. […]
Английских консервативных, высоко образованных тори в России не было. Когда каким-то чудом появлялся русский тори, он становился немедленно русским интеллигентом, он переставал не только быть аристократом, но и быть тори: тори в Англии работают в рамках положенного, они традиционны и консервативны, но они действуют в реальности признанного ими государственного статус-кво, и сами являются частью этого государственного статус-кво. Они столетиями из оппозиции переходят в правительство и из правительства – в оппозицию. Русские тори, когда они чудесным образом появлялись, никогда не оставались на своих высоких позициях: раз почувствовав себя частью русской интеллигенции, они уже никогда на эти позиции не возвращались. […]
Интеллигенция тянулась к парламентаризму, либерализму, радикализму, а правые, консерваторы […] к Трону. Образованная аристократия? Мы не можем поверить, что ее никогда не существовало, но, как и образованная буржуазия, она не только не окрепла, но постепенно потеряла жизнеспособность и была раздавлена. Оба класса как будто были лишены способности расти и меняться».
Не случайно, наверное, английский писатель весной 1916 г. поинтересовался у одного из прибывших в Лондон членов русской думской делегации, «кто были бы в России английские консерваторы»?
Этот разрыв в сознании русских и британских общественных деятелей виден хотя бы вот из этого эпизода посещения членами российской III Думы английской военно-морской базы в Эдинбурге в 1909 г. из мемуаров П.Н. Милюкова: «Мимо нас промаршировала, играя на волынках, голоногая шотландская военная команда в традиционных клетчатых юбках. В заключение, сел за фортепиано пианист и заиграл, как полагается, английский гимн. Все присутствующие встали, и шотландские нотабли стройным хором пропели God save the King. Потом, в нашу честь, пианист заиграл русский гимн, и, увы, нас двое присутствующих, Бобринский [из фракции правых. – С.Ф.] и я, не оказались на высоте. Бобринский затянул фальшивым фальцетом. Я не вытерпел и, как умел, – но громко – пропел “Боже, Царя храни”. […] Долго после этого меня поносили за мой квасной патриотизм в партийных и предвыборных собраниях Петербурга».



Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

February 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
2425262728  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner