РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (45)





«Дыхание революции» (окончание)


Следует также подчеркнуть, что маховик, запущенный Николаем Николаевичем и его ближайшими помощниками, не остановился с его уходом из Ставки. «Борьба с немецким засильем» и шпиономания – всё это, посеянное им и его клевретами, со вступлением в Главное командование Государя, продолжало находить отклик в сознании людей, укоренилось в их сердцах и жило вплоть до последних дней существования Российской Империи. Отравленные этими ядами люди с трудом поддавались исцелению от приобретенных ими ранее тяжких недугов. В докладе начальника контрразведывательного отделения подполковника Тишевского от 16 ноября 1916 г. читаем: «…Прибалтийское немечество, будучи вкраплено в чужую народность и отделено от родной земли поляками и литовцами, не имея возможности освежать себя родной немецкой кровью, не только не потеряло… немецкого образа, не смешалось и не ассимилировалось с другими народностями, но даже наоборот, наиболее прочно сохранило немецкие нравы, немецкий язык, немецкую культуру и чистоту немецкой крови… распространив ее корни на всю Россию…» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 393).


Объявление в московском журнале «Заря» 1915 г.

Гонения на немцев продолжались, задевая, порой, весьма важные персоны. Об известных Ей вопиющих случаях Государыня продолжала информировать Своего Августейшего Супруга. Если того требовала справедливость, вступалась Она за опальных. Иногда что-то удавалось сделать.
(18.9.1916): «Милый, Я слышала, что у Палена отняли придворное звание, потому, что прочли его частное письмо к жене, в котором он обзывает тыл – “сволочь”, но Я понимаю, что он так отзывается о нем. Однако это, наверное, – недоразумение, дело опять в немецкой фамилии, а он, в действительности, очень Тебе предан».
(20.9.1916): «Конечно, если нужно следить за частными письмами мужа и жены, то тем более следует следить за остальными. Прости меня, но Фред[ерерикс] поступил весьма несправедливо – нельзя так строго осуждать человека за частные письма (перлюстрированные) к жене – это, по-Моему, низость. Я бы заставила Фред[ерикса] понять, что это в высшей степени несправедливо. Хвостова следовало бы сразу лишить мундира – против него имеется достаточно улик и скандальных, грязных дел, а здесь совершенно частное дело. Я хотела бы, чтоб это было улажено к именинам Бэби. Он, к счастью, пока еще сенатор, и наказание уж достаточно долго продлилось, – шпионаж иной раз заходит слишком далеко, и Я глубоко убеждена, что очень многие пишут так, открыто высказывают подобные мнения. Коковцов, Кривошеин и многие другие вышли из всего здравыми и невредимыми, а они ведь решились на действия, направленные против Государя и страны, – тогда как у Паленов дело совершенно частного характера – ужасная ошибка со стороны Фред[ерикса], и притом, наверное, всё дело в немецкой фамилии. Конечно, Ты слишком занят, чтоб заниматься такими делами, другие виноваты в том, что “впутывают Тебя”, и это Меня огорчает, так как они заставляют Тебя делать несправедливости».
25 сентября пришел ответ из Ставки: «Вчера Я написал старому гр. Нирод
[1], чтоб эту несправедливость исправили и вернули Палену придворное звание к 5-му октября».
[1.] Граф Михаил Евстафьевич Нирод (1852–1930) – обер-егермейстер. Помощник министра Императорского Двора и Уделов. Член Государственного Совета (1913). Скончался в Париже в Русском доме.
(26.9.1916): «Очень, очень благодарю Тебя за Твое дорогое письмо, только что Мной полученное. Очень счастлива, что Ты отдал это распоряжение относительно Палена, благодарю Тебя за твое справедливое решение».
(27.9.1916): «Я так счастлива за графа Палена».
Благородное и одновременно благодарное сердце!



Граф Константин Константинович фон дер Пален (1861–1923) – сын близкого Императору Николаю II и весьма ценимого Им члена Государственного Совета и министра юстиции в 1868-1878 гг. К.И. фон дер Палена. Гофмейстер, сенатор (1906), тайный советник. Варшавский (1897-1900) и Псковский (1900-1902) вице-губернатор, Виленский губернатор (1902-1905). В 1905 г. на него было совершено покушение. Супруга – графиня Софья Николаевна Пален, урожденная баронесса Николаи. 3 сентября 1916 г. был лишен придворного звания. Скончался в Германии.

Однако, несмотря на отдельные справедливые решения, общее направление оставалось прежним.
18 августа 1916 г. Император Николай II утвердил положение Совета Министров о воспрещении преподавания на немецком языке: «Во всех учебных заведениях, не исключая частных и содержимых евангелическо-лютеранскими приходами, воспрещается повсеместно в Империи, начиная с 1916-1917 учебного года, преподавание на немецком языке…» («История российских немцев в документах (1763-1992)». М. 1993. С. 47).
По большому счету, это значило сознательно обрекать будущие поколения русских людей на отрыв от сокровищ одной из великих европейских культур, от наиболее передовых достижений мiровой науки и техники.
Решением Совета Министров от 1 марта 1916 г. был создан Особый комитет по борьбе с немецким засильем. Он призван был координировать деятельность правительственных учреждений по ликвидации немецкого участия в русской экономике. Положение об Особом комитете было утверждено Императором 1 июня 1916 г. («История российских немцев в документах (1763-1992)». М. 1993. С. 45).
Со времени вступления Государя в Главное командование различного рода узаконений, касающихся только вопросов землевладения и землепользования австрийских, венгерских и германских выходцев, насчитывалось до 13. Три последние датированы 6 и 8 февраля 1917 г., т.е. временем перед самым переворотом. Все они были отменены в 1917 г. Временным правительством (Там же. С. 54-55).
К 1 января 1917 г. в ликвидационные списки были включены владельцы 44 285 земельных участков. К отчуждению было приготовлено более 3,5 млн. десятин земли. Кто же были эти владельцы? – «Основная тяжесть законов от 2 февраля и 13 декабря 1915 г. обрушилась на так называемых “выходцев” – лиц немецкого происхождения, перешедших в русское подданство или принадлежавших к нему с момента рождения. Многие из них в качестве доказательства лояльности […] высылали вместе с прошениями и увольнительные свидетельства о выходе из прусских, саксонских, а также других “неприятельских” подданств, в основном датированные 1880-1908 гг. Подавляющее большинство этих землевладельцев были крестьянами, жившими в составе больших колонистских обществ…» Однако уповать на законы было безполезно. Из рассмотренных Особым комитетом к концу 1916 г. 630 прошений 613 были отклонены (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 79-80).



Икона Божией Матери «Августейшая Победа» (1914).
18 сентября 1914 г. было получено сообщение от генерала Ш., командующего отдельной частью на Прусском театре военных действий. После нашего отступления русский офицер с целым полуэскадроном видел видение. Было 11 часов вечера, прибегает рядовой с удивленным лицом и говорит: «Ваше Высокоблагородие, идите». Поручик Р. пошел и вдруг видит на небе Божию Матерь с Иисусом Христом на одной руке, а другой рукой указывающей на запад. Все нижние чины стоят на коленях и молятся Небесной Покровительнице. Он долго смотрел на видение, потом это видение изменилось в большой Крест и исчезло. После этого разыгралось большое сражение на западе под Августовым, ознаменовавшееся большой победой.
Примечательно, что 20 сентября, через несколько дней после чудесного явления Божией Матери Русскому воинству в Августовских лесах, Царь-Мученик выехал в Действующую Армию. На следующий день, прибыв в Барановичи, он узнал о победе под Августовым. По этому случаю был отслужен благодарственный молебен. В феврале 1915 г. митрополит Московский Макарий (Парвицкий-Невский) распорядился писать иконы с этим явлением – «Моление Богоматери Русского отряда перед поражением германцев в Августовских лесах» (Августово явление или Августейшая Победа).


Представление о степени обоснованности борьбы с «немецким засильем» в области экономики вообще можно вынести из уже приводившейся нами записки П.Н. Дурново, направленной им в феврале 1914 г. Императору. «Что касается немецкого засилия в области нашей экономической жизни, – писал Петр Николаевич, – то едва ли это явление вызывает те нарекания, которое обычно против него раздаются. Россия слишком бедна и капиталами и промышленной предприимчивостью, чтобы могла обойтись без широкого притока иностранных капиталов. Поэтому известная зависимость от того или другого иностранного капитала неизбежна для нас до тех пор, пока промышленная предприимчивость и материальные средства населения не разовьются настолько, что дадут возможность совершенно отказаться от услуг иностранных предпринимателей и их денег. Но пока мы в них нуждаемся, немецкий капитал выгоднее для нас, чем всякий другой.
Прежде всего, этот капитал из всех наиболее дешевый как довольствующийся наименьшим процентом предпринимательской прибыли. Этим, в значительной мере, и объясняется сравнительная дешевизна немецких произведений и постепенное вытеснение ими английских товаров с мiрового рынка. Меньшая требовательность в смысле рентабельности немецкого капитала имеет своим последствием то, что он идет на такие предприятия, в которые, по сравнительной их малой доходности, другие иностранные капиталы не идут. Вследствие тоже относительной дешевизны немецкого капитала, прилив его в Россию влечет за собой отлив из России меньших сумм предпринимательских барышей, по сравнению с английскими и французскими, и, таким образом, большее количество русских рублей остается в России. Мало того, значительная доля прибылей, получаемых на вложенные в русскую промышленность германские капиталы, и вовсе от нас не уходит, а приживается в России.
В отличие от английских и французских, германские капиталисты, большею частью, вместе со своими капиталами, и сами переезжают в Россию. Этим их свойством, в значительной степени, и объясняется поражающая нас многочисленность немцев – промышленников, заводчиков и фабрикантов, по сравнению с английскими и французскими. Те сидят за границей, до последней копейки выбирая из России вырабатываемые их предприятиями барыши. Напротив того, немцы-предприниматели подолгу проживают в России, а нередко там оседают и навсегда.
Что бы ни говорили, но немцы, в отличие от других иностранцев, скоро осваиваются в России и быстро русеют. Кто не видал, например, французов и англичан, чуть ли не всю жизнь проживающих в России, и, однако, ни слова по-русски не говорящих? Напротив того, много ли видно немцев, которые бы, хотя бы с акцентом, ломаным языком, но всё же не объяснялись по-русски? Мало того, кто не видал чисто русских людей, православных до глубины души, преданных русским государственным началам и, однако, всего в первом или втором поколении происходящих от немецких выходцев? Наконец, не следует забывать, что Германия, до известной степени, и сама заинтересована в экономическом нашем благосостоянии. В этом отношении Германия выгодно отличается от других государств, заинтересованных исключительно в получении возможно большей ренты на затраченные в России капиталы, хотя бы ценой экономического разорения страны. Напротив того, Германия, в качестве постоянного, хотя, разумеется, и небезкорыстного, посредника в нашей внешней торговле, заинтересована в поддержании производительных сил нашей родины, как источника выгодных для нее посреднических операций» («Записка П.Н. Дурново. Париж. Б.г. С. 22-23).
Разумеется, война, как свершившийся факт, вносила свои коррективы. К тому же у новой политики были свои влиятельные сторонники. В результате осуществления предлагаемых запретительно-ограничительных мер «русская буржуазия получала исторический шанс раз и навсегда избавиться от конкурентов немецкого происхождения» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 76).
Однако с реальностью было никак не сладить. Замечательным в этом смысле было затруднительное, в связи с ликвидацией «немецкого засилья» в электроиндустрии, положение военных специалистов, ратовавших на словах за решительную борьбу с «германизмом». Узнав о закрытии электротехнических обществ, и Морской министр адмирал И.К. Григорович, и Военный министр генерал Д.С. Шуваев, и начальник Главного артиллерийского управления генерал А.А. Маниковский «первыми бросились спасать их» (Там же. С. 89-90).
Таким образом П.Н. Дурново и тут оказался пророком. Вскоре русская экономика действительно ощутила на собственной шее иное засилие. Вот как, например, резюмировал обсуждение одного из вопросов на заседании Совета Министров от 25 марта 1916 г. ведший стенограмму А.Н. Яхонтов: «Соглашение в Англией о транспорте через Архангельск. Окончательно отдаемся в руки добрых союзников. Простаки же мы!.. Хороши же и братья по оружию – Шейлоки!.. Переходим из огня в полымя, из немецкого засилья экономического в английское. Что лучше – покажет будущее… Нельзя только не вспомнить, что Великобритания просто аргументирует в случае нарушения ее интересов, придавая понятно “нарушению” весьма широкое толкование. […] Французы вопят о стеснении продажи виноградного вина и тревожатся о мерах против роскоши», которые принимались в России («Совет Министров Российской Империи в годы первой мiровой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова». С. 325). Предметы же роскоши производились, как известно, французами.
Во время следующего заседания возмущался уже Военный министр генерал Д.С. Шуваев (это было, между прочим, его первое выступление в новом качестве): «Горячо протестует против засилья англичан в Архангельске. Если мы в них нуждаемся, то и они в нас». Однако тут же генерал получил взбучку от известного антантофила и англофила, министра иностранных дел С.Д. Сазонова: «…Резко говорит против этой точки зрения. Надо идти на все уступки и отказаться от ложного самолюбия. Французы отдавали Булонь в полное распоряжение англичан» (Там же. С. 326).
Таковы были первые, предварительные пока еще, итоги смены ориентации России с традиционной, основанной на Династической политике, дружбы с Германией на союз с «отверженным народом» (французами) [Преподобный Варсонофий Оптинский] и извечными соперниками нашей страны – англичанами.



Крест на могиле русских солдат, погибших во время боев в районе Августова.

Действия всех этих людей, усердно пиливших сук, на котором сами сидели, опиралось на целую систему представлений, позволявших им мнить себя монархистами и, более того, даже верноподданными. Причем, софизмы эти были выработаны уже давно и, заметим, не самыми последними людьми.
«…Любить Царя Русского раздельно от России, – утверждал в 1855 г. И.В. Киреевский, – значит любить внешнюю силу, случайную власть, а не Русского Царя: так любят Его раскольники и курляндцы. […] …Русскому бывает так противно, когда немец распространяется о своей преданности к Царю, – до чего немцы часто большие охотники при встречах своих с русскими. Русскому почти также смутно на сердце слушать эти уверения немца, как ему тяжело слушать всегдашние уверения самых безсовестных и корыстных чиновников о их безкорыстном уважении к законам. […] …Он боится этой наружной преданности немцев, смутно понимая, что за связью с ними таится и Самозванец, и Бирон, и вся насильственная ломка его старинных нравов и родных обычаев […] …Русского Царя не может любить человек, держащийся другого исповедания, разве любовью вредною для Царя и для России…» (И.В. Киреевский «Разум на пути к Истине». М. 2002. С. 51, 53, 54, 62).
Ивану Васильевичу вторил И.С. Аксаков. В 1857 г. в Крыму он пытался развивать те же идеи перед К.Н. Леонтьевым: «Остзейские бароны и другие наши немцы внушали покойному Государю следующую мысль. Для коренных русских нация русская, русский народ дороже, чем Вы. Нам же нет дела до русской нации; мы знаем только Вас, Государя – вообще. Мы не русской нации “хотим” служить; мы своему Государю хотим быть верными. Но так как наш Государь есть в то же время и Российский Император, то, служа Вам верой и правдой, мы служим России».
По словам К.Н. Леонтьева, И.С. Аксаков находил такие рассуждения немцев «ложными и вредными для России», поскольку «русский народ доказал на деле не раз свою “потребность” [sic!] в Самодержавии и без всяких немцев» (К.Н. Леонтьев «Восток, Россия и Славянство». М. 1996. С. 604).
В рассуждениях обоих славянофилов под небрежно наброшенными хламидами почвенников явственны мотивы чисто западного происхождения: «естественного права» и «общественного договора». Для того, чтобы они стали более явны, приведем еще несколько мыслей И.В. Киреевского из процитированного нами сочинения. Он считал, например, что непременно должны быть «причины [sic!], для которых Россия хочет иметь Царя», что именно «общей доверенностью народа [sic!] особенно прекрасно достоинство Царское в России», «оправдать [sic!] эту доверенность – в этом вся задача Царствования» (И.В. Киреевский «Разум на пути к Истине». С. 52, 57).
А если народ «не хочет» или «не имеет доверенности», а Царь «не оправдает» ее, то, стало быть, и не надо никакого Царя? Народ, выходит, важнее Помазанника Божия?.. И потому, по Киреевскому, «без любви к Отечеству можно раболепствовать перед Царем и уверять Его в преданности, но нельзя любить» (Там же. С. 57). При этом он почему-то забывает, что любовь с условием не может быть искренней. Любовь безоглядная – не любовь по расчету.
По-иному понимал дело современник славянофилов, выпускник Морского корпуса, дед по материнской линии А.А. Ахматовой, сам не чуждый литературных занятий, Э.И. Стогов (1797–1880). В 1819 г. в Иркутске ему представился случай беседовать с генерал-губернатором Сибири М.М. Сперанским. На вопрос Михаила Михайловича: а что вы все были там патриоты, в Морском корпусе? – тут же последовал ответ:
– Да, мы очень любим Государя.
– А Россию?
– Да как любить, чего не знаешь; вот я еду более года и всё Россия, я и теперь ее не знаю (Э.И. Стогов «Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I». М. 2003. С. 92-93).
Ответ безхитростный, сделанный без всякого расчета. Век спустя, в декабре 1918 г., это повторит русский крестьянин. На вопрос М.М. Пришвина «о невидимой России» он ответил: «Это далеко – я не знаю, а село свое насквозь вижу…» (М.М. Пришвин «Дневники 1918-1919». Кн. 2. М. 1994. С. 203).
Что касается ответа Э.И. Стогова, то он естественно вытекал из самой жизни морского офицера. Да, будучи в корпусе, он и «естественное право» изучил, и теорию «общественного договора» знал. Но гораздо ближе и понятней был ему пример его отца, судившего, в рамках патриархальной традиции, крестьян по справедливости, а не по закону. И эти неписаные, традиционные законы имели полное право на существование в качестве обычного права. Для Э.И. Стогова, его отца и многих других трезвомыслящих верноподданных не существовало «проклятых вопросов». Воля Монарха, в их понимании, сама по себе была законом (Э.И. Стогов «Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I». С. 18). Монарх и Его земля/страна; Монарх и Его народ/подданные – это всё одно. И никаких отдельных интересов, никаких если
Какие принципы оказались прочней – показал 1917 год.
А что касается русских и немцев…
Однажды, за несколько лет до начала войны Германский Император Вильгельм II посетил 13-й гусарский Нарвский полк, шефом которого состоял. Объезжая строй, он задал вопрос: «За что полк получил Георгиевский штандарт?» Последовал четкий ответ: «За взятие Берлина, Ваше Величество». Кайзер тоже не растерялся: «Это очень хорошо, но всё же лучше никогда больше этого не повторять!» (С.В. Вакар «Русская Императорская кавалерия» // «Военно-Исторический Журнал». М. 2002. № 6. С. 62).
23 августа 1915 г. на западной границе, у местечка Жмуйдки застава русских конногвардейцев под командой корнета Э.В. фон Рентельна атаковала разъезд немецкого 24-го Лейб-драгунского полка. На погонах зарубленных германских офицеров ясно были видны вензеля Императора Николая II – Августейшего Шефа полка (И.Ф. Рубец «Конные атаки Российской Императорской кавалерии в первую мiровую войну» // «Военная Быль». № 76. Париж. 1965. С. 47).



Владимiр Владимiрович (Эвальд Вольдемарович) фон Рентельн (1893–1947) – уроженец Эстляндской губернии, офицер Л.-Гв. Конного полка. Штабс-ротмистр. Ранен во время боев в Восточной Пруссии. Награжден орденами Св. Анны 4-й ст. с надписью «За храбрость» и Св. Владимiра 4-й ст. с мечами. Участник гражданской войны. Служил в офицерской роте Балтийского полка; в Северо-Западной добровольческой армии. Ротмистр. Командир 2-го батальона 5-го Островского полка и 7-го Уральского полка. С декабря 1919 г. служил в Конно-Егерском полку. Подполковник.
В эмиграции в Польше. С началом Русской кампании (22.6.1941) поступил на службу в Вермахт в чине майора. Командир 360-го казачьего полка (с 5.11.1942); затем – пластунской бригады в 15-м казачьем корпусе ВС КОНР. В 1943-1944 гг. казаки под его командой сражались на Западе против англо-французских войск, пробившись в августе 1944-го с побережья Бискайского залива в Германию. Был ранен, награжден Железными Крестами обоих классов. Подполковник. Сын его Альфред Константинович (1925 – 1944) также служил в Вермахте, погиб на Восточном фронте. 12 мая 1945 г. В.В. фон Рентельн вместе с корпусом сдался британским войскам; насильственно выдан советской администрации. Заключен в советский лагерь в Прокопьевске (1945), затем – в Новосибирске. Скончался в заключении 5 января 1947 г.


Для сравнения: с началом войны в наших полках шефство Германского и Австро-Венгерского Императоров, а также прочих германских владетельных лиц было отменено.
В то самое время, когда в Москве громили немцев, молодой артиллерийский офицер Федор Августович Степун, будущий известный философ, сын выходца из Восточной Пруссии, владевшего обширными землями между Тильзитом и Мемелем, писал матери с фронта: «…Слова о “Святой Руси” никогда не станут пустым звуком, ибо подлинно верно, что всю Россию “в рабском виде Царь Небесный исходил благословляя”. Но верно и то, что в недрах народных таится еще много вулканической, языческой мистики, а где-то и темный звериный лик. […] Германской совести грозит опасность критического окаменения. Над русским откровением повисает сумрак хаоса и безсовестности. Спасение Германии в России. Спасение России в Германии» (Ф. Степун «“Спасение Германии в России. Спасение России в Германии…” Письма прапорщика-артиллериста» // «Родина». М. 1993. № 8-9. С. 56).
Ту же мысль высказал в газетном интервью в июле 1920 г. выдающийся шведский путешественник Свен Гедин: «Будущее Германии находится в России» (В. Хозиков «Забытый кумир фюрера». М. 2004. С. 612).



Свен Гедин (1865–1952) – известный шведский путешественник, географ, журналист и писатель. Не раз встречался с Императорами Николаем II, Францем-Иосифом и Вильгельмом II. Был последним шведом, которому Король Швеции пожаловал дворянство (1902). Придерживался германофильских позиций, в том числе во время второй мiровой войны. Был лично знаком с Гитлером, который высоко ценил ученого. Открывал Олимпийские игры в Берлине 1936 г.
Обложка весьма редкого издания русского перевода книги Свена Гедина «Nach Osten!» (Leipzig. 1916), рассказывающей о впечатлениях шведского исследователя от посещения Восточного Фронта, вышедшего в 1917 или в 1918 г. Собрание автора.


Высланный в 1922 г. в Германию на «корабле философов» Ф.А. Степун, по словам Л.А. Аннинского, «получил возможность думать дальше над проклятым вопросом: если спасение Германии в России, а спасение России в Германии, то что за сила бесовская сталкивает в войнах два народа, созданных для сотрудничества?» (Л. Аннинский «Неизвестная война» // «Родина». М. 1993. № 8-9. С. 182).
В 1924 г. офицеры одного из Прусских полков, Шефом которого был Император Николай II, «воздвигли Ему на чрезвычайно почетном месте достойный памятник» («От правления об-ва памяти Государя Императора Николая II» // «Царский Вестник». № 297. Белград. 1932. 29 августа/11 сентября. С. 3). – Первый памятник Русскому Царю-Мученику в… Германии. От воевавших с Россией немцев!



Русский офицер у скульптурной группы, на которой русский солдат тянет за нос «кайзера Вильгельма». Около 1915 г.

До сих пор остаются верными, хотя и неисполненными, слова оклеветанного германофобами, и, прежде всего, Великим Князем Николаем Николаевичем, Военного министра Российской Империи генерала В.А. Сухомлинова, написанные им уже после Великой войны:
«Начинающееся на моих глазах мирное, дружественное сближение России и Германии является основной предпосылкой к возрождению русского народа с его могучими действенными силами. Русский народ молод, силы его неисчерпаемы.
Русские и немцы настолько соответствуют друг другу в отношении целесообразной, совместной продуктивной работы, как редко какие-нибудь другие нации.
Но для сохранения мира в Европе этого было недостаточно – необходим был тройственный союз на континенте. Вместе все это создавало почву для предопределенной историей коалиции: Россия, Германия и Франция – коалиции, обезпечивавшей мир и европейское “равновесие”, угрожавшей лишь одной европейской державе – Англии. Эта угроза заставила ее взять на себя инициативу создания другой, более выгодной ей коалиции – “entente cordiale”. Альбион не ошибся в своих расчетах: два сильнейших народа континента лежат, по-видимому, безпомощно поверженными в прах. Одно лишь упустил из виду хладнокровно и брутально-эгоистически рассчитывающий политик: ничто не объединяет людей так сильно, как одинаковое горе» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 427).

Катастрофе который год,
Но земля продолжает спор,
Обнажая то хмурый дот,
То имперский свастичный пол.

Мы вернем журавлиный клин,
Солнца пламень, грозы раскат…
Полной грудью вздохнет Берлин,
Полной грудью вздохнет Москва.

Алексей ШИРОПАЕВ «Европа».


Продолжение следует.

ВСЁ УШЛО В …СОВОК




CARTHAGO DELENDA EST


«У советских собственная гордость»


Десятилетия спустя после крушения СССР памятники советским вождям, кроме нескольких единичных знаковых демонтажей, не только всё еще стоят на прежних местах, но в последнее время демонстрируют тенденцию к размножению, свидетельствуя о состоянии умов населения нынешней России.
Нельзя сказать, что продукция прежней советской монументальной пропаганды являлась произведениями искусства. Тем не менее эти памятники пытались наполнить хоть каким-то (пусть и весьма извращенным) смыслом…



Памятник Дзержинскому на привокзальной площади в Саратове, в котором сам он ни разу не бывал. Пьедестал его до сих пор сохраняет видимые следы кражи: на нем когда-то стоял уничтоженный большевиками монумент Императору Александру II Освободителю.


Друг детей расстрелянных родителей. Возобновленный летом 2015 г. памятник «Железному Феликсу» в Трусовском районе Астрахани, установленный в 1953 г.

В работах советских скульпторов, при всей их приторной фальши, можно было всё обнаружить некоторые следы профессионализма в передаче хотя бы той же человеческой фигуры.
Не то во многих нынешних памятниках на заданную «свыше» тему «о главном», с ужасающей скоростью заполняющих площади и улицы городов современной РФ, поражающих своей пошлостью и профессиональной безпомощностью их авторов, которых и скульпторами-то назвать язык не поворачивается.
Хотелось бы попутно обратить внимание еще на одну особенность нынешней волны постсоветской монументальной пропаганды: наибольшей популярностью среди красных вождей, судя по числу новых памятников, пользуется Дзержинский. Памятники ему устанавливают обычно около местных учреждений МВД и ФСБ, работники которых по-прежнему считают этого первого чекиста своим отцом-основателем.
Стоит ли после этого удивляться, что это семя приносит такие плоды?..



Открытый в 2012 г. в Тюмени в Сквере пограничников памятник Дзержинскому.




Памятник «Пограничникам всех поколений» открытый в октябре 2020 г. в Новозыбкове Брянской области.


Похоже, что всё ушло в свисток совок…


«Красный совок». Памятный знак, установленный в одном из городов США, в котором во время своего американского турне 1959 г. побывал Н.С. Хрущев.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (44)





«Дыхание революции» (продолжение)


Антинемецкая кампания в прессе набирала обороты. Наряду с этим росло количество доносов. Вскоре они приняли массовый характер. Охранные отделения, жандармские управления и контрразведка были буквально завалены заявлениями на «подозрительных лиц».
По словам современных историков, «обвиняли в шпионаже министра Григоровича, Сувориных, Путилова, почти всех начальников заводов, работавших на оборону, всех генералов с немецкими фамилиями и пр. Фантазия обывателей работала невероятно: о радиотелеграфах, подготовке взрывов и пожаров сообщали ежедневно, что при проверке ни разу не подтверждалось. […] Поток доносов на немцев хлынул в канцелярии губернаторов и в жандармские управления. В основном посредством доносов люди сводили со своими обидчиками старые счеты» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 83).
«Даже люди низших классов, – свидетельствовал служивший в то время в Департаменте полиции чиновник, – везде искали немецких шпионов. В самые первые дни войны в мой кабинет позвонил человек в состоянии крайнего возбуждения и сообщил, что слышал доносящийся из соседней квартиры стук пишущей машинки и голоса членов “секретной организации”; он был уверен, что обнаружил “шпионское гнездо”. Несмотря на то, что я с самого начала с сомнением относился к таким рассказчикам, моей обязанностью было провести расследование этого дела. В результате оказалось, что “секретная организация” состояла из нескольких друзей обер-секретаря Сената, что же касается пишущей машинки, то, видимо, чрезмерно подозрительный гражданин просто придумал ее, так как ни в одной квартире во всем доме ее обнаружить не удалось» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 399).
Подобные же картины рисует в своих воспоминаниях начальник Московского охранного отделения полковник А.П. Мартынов: «В мое отделение сыпались доносы, заявления и предупреждения от самых разнообразных кругов населения. […] Я испросил указаний у градоначальника. Генерал Адрианов в пылу административного восторга решительным тоном приказал производить обыски у лиц, на которых поступали доносы как на вредных делу войны немцев, и поступать с ними в зависимости от результатов обысков и собранных сведений. Пришлось произвести много обысков, но собрать сведений уличающего характера, конечно, не удалось. Не такая простая вещь шпионаж, чтобы бороться с ним столь примитивными, хотя и решительными мерами! Однако эти меры против немцев отнимали массу времени у всего состава моего отделения, несмотря на то, что они являлись пустым и вредным делом, ибо были безсистемны» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 354-355).
В редких случаях, когда ошибку всё же признавали, перед потерпевшим полуизвинялись, ссылаясь «на текущее сложное положение», разглагольствуя о том, что «в такое время приходится прощать некоторые “сильные” меры» (Там же. С. 356).
Попытавшийся было опубликовать результаты одного официального расследования, согласно которому подавляющее число доносов вообще не имело под собой никаких оснований, Курляндский губернатор С.Д. Набоков, был заплеван ура-патриотической русской общественностью (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» // «Военно-Исторический Журнал». М. 1997. № 1. С. 44).




«В одно мгновение, – вспоминал очевидец, – изменилось положение немцев России, обитателей русских городов, торговцев, ремесленников, литераторов, гордых культурными достижениями своими и своих отцов, не особенно любимых русскими, но всё-таки уважаемых. В одну ночь они превратились в гонимых парий, людей низшей расы, опасных врагов государства, с которыми обращались с ненавистью и недоверием. Немецкое имя, прежде столь гордо звучавшее, стало ругательным выражением. Многие добрые друзья и знакомые среди русских прервали с нами всякое общение, избегали наших визитов и приглашений к себе в гости и даже не отвечали на приветствие при встрече на улице…» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 329).
О печальных последствиях гонений против «русских немцев» для Российской Империи и Царской власти еще в 1922 г., по горчим следам, писал известный своей преданностью Престолу полковник Ф.В. Винберг: «Травля, воздвигнутая против немецких фамилий в России, в которой, за английские деньги, принимало деятельное участие “Новое время”, не останавливавшееся ни перед какими ложью и клеветой, и усердствовал Пуришкевич и многие другие, пожалуй, искренние, но зело неразумные “квасные патриоты”, – эта травля имела печальные последствия не для одних носителей таких фамилий, но и для гораздо более важных государственных интересов. Это нелепое, несправедливое и злое увлечение большей части русского общества, преимущественно из либеральных кругов, оказалось опять-таки козырем в руках врагов Царя и России, ибо на этой канве газетчики-евреи, да и русские газетчики, специалисты по части клеветнических ухищрений сумели расшить разнообразные узоры. Изобилие “русских немцев” в России ставилось в вину опять-таки Государю, и не только Императору Николаю Александровичу, но и всей Династии Романовых…» (Ф.В. Винберг Ф.В. «Крестный путь». Ч. 1. С. 94-95).
Пытавшийся призвать православных «проявить особенно нежную братскую любовь к тем нашим соотечественникам, которые по происхождению своему и языку отличаются от нас», епископ Таврический и Симферопольский Димитрий (князь Абашидзе) писал: «Они идут умирать за Россию, а мы станем обижать их какими бы то ни было подозрениями или неразумными выходками, за это жестоко нас накажет Отец Небесный». Верховный главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич назвал эти слова Архипастыря «далеко не своевременными» (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» С. 53, 44).



Епископ (с 6 мая 1915 г. архиепископ) Таврический и Симферопольский Дмитрий (князь Абашидзе, 1867–1942) – почетный председатель Таврического отдела Русского Собрания; с 1914 г. в качестве простого священнослужителя добровольно принимал участие в Великой войне на Черноморском флоте. После революции принял схиму. Сиархиепископ Антоний прославлен в лике святых Украинской Православной Церкви (2011).

Русское общество уже не желало слышать правду.
Гонения эти приобрели такой размах, что даже министр внутренних дел князь Н.Б. Щербатов, ставленник Великого Князя и либерал по своим взглядам, вынужден был в августе 1915 г., будучи прекрасно осведомленным, где находился один из центров антинемецкой пропаганды, обратиться с трибуны Государственной думы с просьбой «помочь прекратить травлю всех лиц, носящих немецкую фамилию», мотивируя это тем, что «многие семейства сделались за двести лет совершенно русскими» («Государственная дума. Созыв четвертый. Сессия четвертая. Стенографические отчеты». Т. 1. Пг. 1915. Стб. 436-437).
В русском образованном обществе, с уст которого и в разгаре войны не сходили призывы к терпимости, равноправию, милосердию по отношению, скажем, к тем же евреям (пресловутое общество «Щит» и т.д.), не нашлось ни словечка в защиту громимых в самом центре Москвы выходцев из Западной Европы, носивших нерусские фамилии.
Только в такой ненормальной обстановке предшествовавшего революции коллективного психоза и могла появиться (в 1916 г.) брошюрка «выдающегося ученого-психиатра» В.М. Бехтерева, название которой, на наш взгляд, свидетельствовало лишь о состоянии самого автора: «Вильгельм – дегенерат Нероновского типа».
Примечательно, что В.М. Бехтерев находился в тесных отношениях с Рерихами, включив в созданную им в 1919 г. в Петрограде комиссию при Институте мозга самых настоящих оккультистов (А.И. Андреев «Гималайское братство: Теософский мiр и его творцы. Документальное расследование». СПб. 2008. С. 413).



Владимiр Михайлович Бехтерев (1857 – 1927). Фото Карла Буллы.

Для того, чтобы вполне понять, какой же диагноз публично ставил маститый психиатр не обращавшемуся к нему за помощью Венценосному пациенту, сделаем из 44-страничной брошюры несколько выписок.
По мнению Бехтерева, личность Германского Императора «вполне нормальной со строго научной точки зрения признать было бы трудно».
Доказательства? – Склонность Вильгельма II «выставлять себя беззастенчиво исполнителем воли Бога, что граничит уже с бредом». (Всё это печаталось, напомним, в Российской Империи, где Православная Церковь занимала господствующее положение!)
Но далее…
«Ясно, что если Вильгельм не может быть признан душевнобольным человеком, то он не может быть назван и вполне здоровым, ибо указанные выше особенности его натуры доказывают его неуравновешенность и склонность к ненормальным проявлениям и расстройствам, столь обычным для всех дегенератов».
Эта брошюрка, наряду с другой, пореволюционной статьей, где Бехтерев ставит вполне фантастический (с точки зрения психиатрии) диагноз Г.Е. Распутину («половой гипнотизм»), ставит перед нами лишь одну проблему: личность самого этого «выдающегося» ученого (В.М. Бехтерев «Распутинство и общество великосветских дам» // «Петроградская Газета». 1917. 21 марта).
Даже известный своим антантофильством профессор Е.В. Тарле в предисловии к переписке между Императорами Николаем II и Вильгельмом II в революционно-разоблачительном 1917 г. писал о Германском Кайзере: «Перед нами человек, зорко и умело соблюдающий интересы своей родины, ставящий себе точную дипломатическую задачу и неуклонно стремящийся к ее разрешению» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 206).




Одна из иллюстраций журнала «Заря». Москва. 1915 г.

Нельзя пройти также мимо некоторых тенденций, обнаруживших себя при организации акций очищения Москвы от лояльных «внутренних немцев». Выявлены они были в ходе расследования сенаторами майского погрома. Так, по словам сенатора Н. С. Крашенинникова, высылка женщин – бывших российских подданных, независимо от того, состояли они в браке с германскими гражданами или уже расторгнули его, обосновывалось их общей виной перед Россией» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 385). Суть этой «вины» прояснил в своих записках другой сенатор – Н.П. Харламов: эти женщины «приняли в себя немецкое семя» (Там же).
Эти и другие позорные факты «борьбы с немецким засильем», к сожалению, всё еще малоизвестны, хотя и обнародованы частично.
Речь идет о выселении немцев непосредственно из фронтовой полосы. Причем, не просто немцев, а подданных Российской Империи.
Высочайшим указом от 20 июля 1914 г. западные губернии Российской Империи были объявлены на военном положении. Именно оттуда началась организованная Ставкой массовая высылка немецких колонистов в Западную Сибирь (Н.В. Греков «Русская контрразведка в 1905-1917 гг. Шпиономания и реальные проблемы». М. 2000. С. 230-231). Кстати, чем не высылка некоторых народов в период Великой Отечественной войны. Тогда, напомним, в Казахстан, а до революции – так и вообще в Сибирь.
Инициатором в этом вопросе выступила государственная власть. Министр внутренних дел Н.А. Маклаков направил 10 октября 1914 г. в Совет Министров докладную записку «О мерах к сокращению немецкого землевладения и землепользования», которая содержала умопомрачительные (с точки зрения здравого смысла) положения: «стремительное увеличение немецкого землевладения […] должно было всячески содействовать подготовке германского военного нашествия»; жившие в западной приграничной полосе немцы обязаны были предоставить в распоряжение наступающей Германской армии «квартиры и фураж, а при требовании последнего для нужд Русской Армии – сжечь его». Однако еще более невероятной была ссылка министра на источник данных для составленного им документа: «по неподдающимся проверке данным» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 64).



Русские пленные, захваченные в Восточной Пруссии в конце лета и осенью 1914 г.

Но реальную политику творила всё же Ставка. Особую ее роль в этих процессах отмечали в своих мемуарах многие современники. «Во время войны, – писал директор Департамента полиции А.Т. Васильев, – действия военных властей, которые присвоили себе право удалять из зоны военных действий без каких-либо формальностей любых, кажущихся им подозрительными, людей, порождали много проблем. Губернаторы, представлявшие гражданскую власть, были обязаны в подобных случаях подчиняться распоряжениям военного командования и выполнять его приказы. Командующие различными армейскими частями высылали целые группы людей из зоны своей юрисдикции. Изгнанники должны были искать иное место жительства, и возникала неприятная ситуация, поскольку сотни людей были вынуждены покидать дом и селиться в городах, где их присутствие было еще опаснее, чем в зоне военных действий. Довольно долго, пока армейское начальство продолжало действовать самостоятельно, гражданские власти не имели никакого голоса в вопросе о высылке нежелательных лиц из военной зоны» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 400).
Эту роль Ставки хорошо чувствовали заинтересованные лица, обращаясь непосредственно к Великому Князю.
«Надо было бы все имения, дома и фабрики, – писал аноним Николаю Николаевичу в Ставку, имея в виду собственность русских подданных немцев, – конфисковать. Имения и дома подарить офицерам – Георгиевским кавалерам, нижних чинов поселить в колониях немецких. Этому будет рада и благодарна вся Россия» (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» С. 47).
«Просим передать нашу просьбу Верховному главнокомандующему, – писали в 1915 г. “русские женщины” из Новочеркасска, – о выселении немцев-колонистов из Волынской губернии и прилегающих к границе мест, так как они подали недавно просьбу разрешить им снять урожай и потому сидят еще на месте» (Там же. С. 48).
Отнять всё и поделить – как всё это до боли знакомо…
«У нас, – вспоминал чиновник Совета Министров А.Н. Яхонтов, – было значительное количество русских подданных германского происхождения, среди которых привлекали к себе особое внимание колонисты, за последние годы густо расселившиеся вблизи западной, юго-западной и южной границ государства. […] Из Ставки поступали всё более настойчивые требования об усилении стеснений в применении к неприятельским подданным и к рассеянным по приграничным районам немецким поселенцам» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914 – июль 1915)». С. 273). Последние, еще раз напомним, были подданными Российской Империи.
А между тем экс-министр внутренних дел П.Н. Дурново в своей известной предвоенной записке страхи относительно немецкой колонизации в России считал сильно преувеличенными: «Пресловутый Drang nach Osten был в свое время естественен и понятен, раз территория Германии не вмещала возросшего населения, избыток которого и вытеснялся в сторону наименьшего сопротивления, т.е. в менее густо населенную соседнюю страну.
Германское правительство вынуждено было считаться с неизбежностью этого движения, но само едва ли могло признавать его отвечающим своим интересам… Ведь, как никак, из сферы германской государственности уходили германские люди, сокращая тем живую силу своей страны. Конечно, германское правительство, употребляя все усилия, чтобы сохранить связь переселенцев со своим прежним отечеством, пошло даже на столь оригинальный прием, как допущение двойного подданства. Но, несомненно, однако, что значительная часть германских выходцев всё же окончательно и безповоротно оседала на своем новом месте и постепенно порывала с прежнею родиною
[1]. Это обстоятельство, явно не соответствующее интересам Германии, очевидно, и явилось одним из побудительных для нее стимулов – стать на путь столь чуждых ей прежде колониальной политики и морской торговли.
[1.] В опубликованном в 1993 г. сборнике документов зафиксированы интереснейшие примеры натурализации немцев в пределах Российской Империи. Пожалуй, наиболее экзотический – письмо одного из Хивинских ханов к русскому начальнику Аму-Дарьинского отдела: «Приехавших сюда трех немцев я видел и говорил с ними; они желают вступить в мое подданство и жить на моей земле и, занявшись хлебопашеством, желают наравне с прочими моими подданными платить солтыг. Кроме того, они согласились и на то, что за дурные поступки я могу их наказать по Шариату и обычаю, смотря по важности поступка» («История российских немцев в документах (1763-1992)». М. 1993. С. 66). – С.Ф.
И вот, по мере умножения германских колоний и тесно связанного с тем развития германской промышленности и морской торговли, немецкая колонистская волна идет на убыль, и недалеко тот день, когда Drang nach Osten отойдет в область исторических воспоминаний. Во всяком случае, немецкая колонизация, несомненно противоречащая нашим государственным интересам, должна быть прекращена, и в этом дружественные отношения с Германией нам не помеха. Высказываться за предпочтительность германской ориентации не значит – стоять за вассальную зависимость от Германии, и, поддерживая дружественную, добрососедскую с нею связь, мы не должны приносить в жертву этой цели наших государственных интересов. Да и Германия не будет возражать против борьбы с дальнейшим наплывом в Россию немецких колонистов. Ей самой выгоднее направить волну переселенцев в свои колонии» («Записка П.Н. Дурново». Париж. Б.г. С. 21-22).
Однако ни Великий Князь, ни его камарилья ничего этого не читала, не задумывалась над этим вопросом, для них всё было ясно. На содержащиеся в письмах просьбы «простых русских людей» выселить немцев начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н.Н. Янушкевич отреагировал немедленно: «Убрать тотчас же, лучше пусть немцы разорятся, чем будут шпионить» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914 – июль 1915)». С. 273). Генерал почему-то не понимал: разоряя подданного, он разорял и его Господина – Русского Царя, а, значит, и Отечество.



Русские пленные, взятые в Перемышле.

В июне 1915 г., почти под занавес своей недолгой карьеры, генерал Н.Н. Янушкевич, не стесняясь в выражениях, буквально в следующих словах приказывал главным начальникам Киевского и Одесского военных округов: «…Выселить в кратчайший срок немецких колонистов, проживающих в пограничных губерниях названных военных округов» с целью ликвидации «готовой базы для германского нашествия»; «…надо всю немецкую пакость уволить, и без нежностей, наоборот, гнать их, как скот» (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» С. 48).
Во второй половине июня 1915 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал Н.И. Иванов «дал распоряжение главному начальнику Киевского военного округа взять из числа немцев-колонистов заложников, большей частью учителей и пасторов, заключив их до конца войны в тюрьмы (соотношение: 1 заложник на 1000 человек населения). Также предписывалось реквизировать у населения колоний всё продовольствие, оставив лишь небольшую часть до нового урожая, а в места компактного проживания немцев поселить беженцев. За отказ выполнить это распоряжение заложникам угрожала смертная казнь. Это редчайший в истории пример, когда заложников брали из числа собственного населения» (Там же). После октября 1917-го этот тогда уникальный пример распространился на всё коренное население…
Вообще, летом и осенью 1915 г., по свидетельству историков, знакомившихся с сохранившимися документами, «в полосе Юго-Западного фронта предпринимались неоднократные попытки расширить масштабы депортаций в географическом и численном отношении. […] По ходатайству командующего 8-й армией генерала от кавалерии А.А. Брусилова, западнее Сарн, Ровно, Острога, Изяслава с 23 октября проводилась высылка тех немцев-колонистов, которые по решению Особого совещания до сих пор оставались на местах: стариков старше 60 лет, вдов и матерей погибших на фронте, инвалидов, калек, в том числе слепых. Генерал утверждал, что они, “несомненно, портят телеграфные и телефонные провода”. В трехдневный срок высылалось 20 тысяч человек. Выселение колонистов производилось исключительно при поддержке войск, нередко сжигавших и грабивших не только колонии, но и небольшие города. Столкнувшись с такого рода трудностями, многие воинские начальники старались как-то сбить накал антинемецких страстей…» (Там же. С. 50).
По мнению генерал П.Г. Курлова, «гражданские распоряжения военных властей, как-то: выселение жителей, эвакуации предприятий и т.п. […] сыграли значительную роль в развале общего строя государства и, несомненно, имели серьезное значение для успеха революции» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 183).
В принятии этих законов, кроме царивших настроений в обществе, просмативалось еще и влияние на Императора ближайших родственников. Описывая Государю впечатление от посещения летом 1916 г. своего имения в Херсонской губернии, Великий Князь Николай Михайлович писал: «Оно расположено в трех уездах трех губерний, Херсонской и Екатеринославской, уезды того же наименования, и Мелитопольском Таврической губернии. Всего деревень в имении шестнадцать и семь колоний немецких, из которых одна уже в прошлом году выселилась по собственному почину. Остальные колонии ждут решений правительства; большинство – менониты, которые склонны остаться, одна – вюртембержцы – думают убраться. Пока с ними недоразумений нет.
Менониты подчеркивают, что они уже 200 лет как ушли из Германии, были долго в Польше, при Императоре Александре II перекочевали к нам и обретаются здесь более 50-ти лет. Хотя войны вообще не признают, но дали от себя солдат, которые все служат санитарами. Подчеркивают в беседах свой антигерманский дух, хотя всюду в домах имеются портреты Кайзера, и не его одного, но и старого Василия Федоровича, а также Бисмарка и Мольтке. Лично я надеюсь, что они по добру, по здорову уберутся вон после войны» («Николай II и Великие Князья. (Родственные письма к последнему Царю)». Л.-М. 1925. С. 75-76).
Таким образом, по мнению Великого Князя, депортации русских немцев предстояли даже после войны. Что до портретов, то это была отнюдь не какая-то чисто немецкая особенность. Австрийский генерал и писатель Фридрих фон Шварценберг (1800–1870) так вспоминал о своем посещении зимой 1833-1834 гг. дома поселянина на востоке страны: «На стене прилеплена облатками бумажная довольно уродливая картина, представляющая человека в белом мундире. “Цо то?” – спрашиваю я поселянина. “То Австрийский царь”. А тут рядом другая такая же фигура в зеленом мундире. “Цо то?” – “То наш Царь”. А приметьте, этот Царь, которого австрийский мужик называет своим Царем, в противоположность Австрийскому Императору, это Русский Император» («Литературное Наследство». Т. 97. Кн. 2. М. 1989. С. 53).
Все эти гонения, в известной мере, увенчались законами от 2 февраля и 13 декабря 1915 г., которые предполагали конфискацию около 6,2 млн. десятин хорошо обрабатывавшейся немецкими колонистами земли и передачу ее в пользу льготных категорий фронтовиков (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 76).
Наиболее дальновидные думцы в разгар войны и антинемецких гонений пытались взывать к благоразумию своих коллег: «Бросьте ему (русскому народу) кость немецких колоний, бросьте ему кость доброго имени русских немцев, быть может, он на этом успокоится… это опасный путь. Если вы со страха начинаете делать такие шаги, этот страх вас погубит» («Государственная дума. Созыв четвертый. Сессия четвертая. Стенографические отчеты». Т. 1. Пг. 1915. Стб.469-470).
Так, кстати говоря, и вышло. Крестьяне, воспользовавшись моментом, не остановились, как того и следовало ожидать, на достигнутом: вскоре они заговорили о своих «правах» не только на «немецкие», но и на помещичьи земли…
Знакомясь со всеми этими вопиющими фактами, нельзя не прийти к выводу, что всем шокирующим нормального человека безобразиям и преступлениям русского человека (в том числе и «человека с ружьем») к 1917 году уже научили. Заложники, реквизиции, доносы, грабежи, высылки, конфискации частных предприятий с последующей передачей их под государственный контроль, переименования населенных пунктов. Всё это впоследствии проделывалось уже привычно и на вполне «законных» основаниях.



Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (43)




«Дыхание революции» (продолжение)


«Относительно шпионажа, – вспоминал генерал А.С. Лукомский, – Петроград был полон слухами. Еще в июле 1914 г., в дни мобилизации, рассказывали про одну графиню с немецкой фамилией, что ее поймали с поличным. Один гвардейский кавалерийский офицер в этот период послал на телеграф для отправки к своей матери в деревню такую телеграмму: “Сегодня с полком отправляюсь на фронт в Вильно. В Петербурге ничего нового, только графиню Х. повесили”. Эту телеграмму, как содержащую данные о сосредоточении, прислали с телеграфа в Военное министерство. Впоследствии, когда эта же графиня появилась в Зимнем Дворце шить белье на армию, то среди дам поднялся настоящий бунт и было сделано заявление, чтобы “шпионку” во Дворец не пускали» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни». С. 294).
«Волновалась и армия, – подтверждал генерал А.И. Деникин. – Так что Верховный главнокомандующий счел себя вынужденным отдать приказ, призывавший не верить необоснованным слухам и обвинениям. Но вместе с тем ввиду упорно ходивших в армии разговоров, что “немцы пристраиваются к штабам”, Ставка отдала секретное распоряжение – лиц с немецкими фамилиями отчислять в строй» (А.И. Деникин «Путь русского офицера». С. 246).
По поводу этого последнего приказа Военный министр генерал В.А. Сухомлинов вполне определенно предупреждал начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Н.Н. Янушкевича: «…Ненависть к немцам может быть использована агитаторами для такого рода выступлений в войсках, с которыми придется очень считаться» (Там же).
Но Великий Князь и его подчиненные продолжали гнуть свою общую линию. Недаром на заседании Совета Министров 29 мая 1915 г. (в связи с событиями в Москве) Н.А. Маклаков «горячо говорил о путанице власти ввиду вмешательства Ставки о всех и за вся». Сразу же вслед за этим следовала многозначительная, особенно в устах министра внутренних дел, фраза: «Напоминает бунт 1905 г.» («Совет Министров Российской Империи в годы первой мiровой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова». С. 169).





При таких обстоятельствах следует признать большим везением, что, по словам генерала А.И. Деникина, «крупных столкновений в армии на этой почве… не произошло, бывали лишь мелкие эпизоды. […] Вообще, наш офицерский корпус ассимилировал так прочно в своей среде инородные, по происхождению, элементы, что Русская Армия не имела оснований, за очень малым, может быть, исключениями, упрекнуть в чем-либо своих иноплеменных сочленов, которые точно так же, как и русские, верно служили и храбро дрались» (А.И. Деникин «Путь русского офицера». С. 247).
Такая политика Ставки прямо вела не только к майскому погрому в Москве, но и к другим волнениям в тылу и на фронте, подобным, например, выступлению в октябре 1915 г. на линкоре «Гангут», среди лозунгов которого были и такие: «Долой немцев!» и «Да здравствует Россия!» (Б. Ольдерогге «Модест Иванов». М. 1969. С. 33).
Инспирированное Великим Князем Николаем Николаевичем дело С.Н. Мясоедова повело к дальнейшей эскалации подозрительности общества, причем недвусмысленно четко ориентированной. «Впервые русское общественное мнение, – писал известный русский ученый-эмигрант профессор Г.М. Катков, – как бы получило официальное подтверждение немецкого влияния в высоких правительственных кругах. Позиция Гучкова, по видимости, полностью оправдывалась. Всё было подготовлено для решительного выражения недоверия Правительству» (Г.М. Катков «Февральская революция». Париж. 1984. С. 143).
Л.А. Тихомиров, свято веря в сам факт «немецкого шпионства», всё же замечал: «Кроме непосредственного вреда, оно рождает атмосферу подозрений, что так опасно в военное время» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». С. 50).




Как оказалось впоследствии, все эти страхи не имели под собой практически никакого основания. Задержанный спецгруппой НКГБ в 1945 г. в Тюрингии начальник Германской разведывательной службы полковник Вальтер Николаи показал на Лубянке:
«Вопрос: Имелась ли у Вас агентура из среды правительственных кругов Царской России?
Ответ: Такой агентуры разведывательная служба Германии не имела. В основном агентура имелась из низших слоев населения, не обладавшая положительными качествами в своей работе. […]
Вопрос: В России, как известно, до первой мiровой войны проживало значительное количество немцев, занимавших более или менее видное положение в русской промышленности, в финансовых и технических кругах, а также в армии. Разве вам не были известны тайные агенты из этой среды, действовавшие в интересах Германии?
Ответ: Такой агентуры я не знал» («Тайные силы. Откровения руководителя кайзеровской разведки, сделанные на Лубянке». Публ. А. Здановича // «Родина». М. 1993. № 8-9. С. 46-47, 48).
Таким образом, пресловутый «германский шпионаж» был скорее фантомом сформированного определенными заинтересованными силами русского сознания, чем реальным фактом. И от приведенной нами сентенции Л.А. Тихомирова осталась лишь одна «опасность» слуха, которому верили. Именно это и «рождало атмосферу подозрений», разрушавшую сознание людей, а с ним и страну.
Даже генерал Д.Н. Дубенский, внесший свою весомую лепту в клевету на Царскую Семью и Ее Друга, севший было во время допроса в 1917 г. в комиссии Временного правительства на своего любимого конька – разоблачение «немецкой партии», состоявшей, по его словам, из гвардейского офицерства и придворных, – вынужден был все-таки время от времени одергивать себя: «…Они всегда поддерживали друг друга, у них был тесный комплот. Они проходили в Министерство Двора, получали придворные чины, потом, все они поклонники большой немецкой культуры. Они нас, русских, до известной степени презирали…»



Второй слева – начальник Императорского поезда инженер-генерал-майор Сергей Александрович Цабель (1871 – после 1917), официальный историограф Царской Ставки генерал-майор Дмитрий Николаевич Дубенский (1857–1923), начальник охраны Императора в Ставке генерал-майор ОКЖ Александр Иванович Спиридович (1873–1952), командующий Собственным ЕИВ Конвоем генерал-майор граф Александр Николаевич Граббе (1864–1947), церемониймейстер Императорского Двора барон Рудольф Александрович фон Штакельберг (1880–1940) и другие. Станция Богдановка в Галиции. 1915 г.

Сегодня, думаю, мы можем задать вопрос: а что этот природный русский православный генерал, состоявший в Свите Его Величества в качестве официального историографа, и подобные ему прочие звездоносцы, сделали в марте 1917 года? – Споров с погон Императорские вензеля, они предали Государя, а значит и Россию! Даже сбежав за границу, они зарабатывали себе на чаек с сахарком, крапая мемуары об оставленном ими в руках врагов Государе, не забывая – в меру – попинывать Его и при этом напрочь забыть свои откровения 1917 г. газетчикам и разным комиссиям временщиков. Но, вот беда, мы-то не забыли, вновь и вновь задавая – пусть только над могилами изменников – безсмертный вопрос Тараса: Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?
Но и этот жалкий генерал-иуда, вынужден был, как бы сильно ему этого не хотелось, признать очевидные факты: «…Я убежден, что ни один офицер Конной гвардии, носящий немецкую фамилию, не изменит, хоть бы вы его четвертовали. Точно также я не могу себе представить, чтобы Фредерикс мог изменить России. […] У нас в Петрограде немецкое засилье было очень развито; но про тех, кого я знаю из немцев, я не могу сказать, что они предатели.
Н.К. Муравьев: Укажите реальные признаки некоторой организованности, некоторой сплоченности, дайте показания, которые бы позволили нащупать партию.
Д.Н. Дубенский: Я долгом совести почел бы доложить несколько реальных фактов, но у меня нет ничего, кроме подозрения и неприятных чувств к немцам. […] …Что я могу сказать, если я не знаю никого из них, кто бы совершил сознательное нарушение долга. Но можно только сидеть и умывать руки, а можно сочувствовать» («Падение Царского режима». Т. VI. М.-Л. 1926. С. 413-414). То есть, не располагая абсолютно никакими фактами, оставил, всё же, в подозрении!
Эти безпочвенные фобии буквально сводили с ума. В дневнике барона Н.Н. Врангеля под 16 октября 1914 г. вклеена газетная вырезка с краткой информацией «Уничтожение котелков»: «В Москве было несколько случаев демонстративного уничтожения некоторыми москвичами своих собственных шляп-котелков, являющихся, по мнению протестантов, прототипом германской каски и немецкой выдумкой» (Барон Н.Н. Врангель «Дни скорби». С. 73).



Брест-Литовск в 1915 г.

В декабре 1914 г., побывав в Вильне, барон списал в записную книжку две «забавные» надписи из той же серии на вывесках: «Санкт-Петроградская гостиница»; «Русско-французско-английско-бельгийская прачечная» (Там же. С. 95).
Жившему в атмосфере слухов Л.А. Тихомирову трудно было решить для себя вопрос, кто он, раскаявшийся революционер или уже разуверившийся монархист (3.6.1915): «А мы, т.е. Россия, вдобавок переполнены немцами в правительственных сферах, в армии, во всех функциях страны. Кто из этих немцев не изменник, если не явный, то в глубине души? На этот вопрос трудно ответить» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». С. 72). (5.6.1915): «…Теперь есть только один вопрос: борьба с немцами вне и внутри государства» (Там же. С. 73).
Все эти настроения сильно подогревала печать. Донесения, поступавшие всё время, начиная с лета 1915 г. и вплоть до конца февраля 1917 г., сообщали о слухах об измене чиновников с немецкими фамилиями, о страхе из-за «погромной атмосферы» в войсках и крестьянстве и о нападениях крестьян на имущество лиц с немецкими фамилиями. О. Файджес называет московский погром «первым признаком повышения революционных настроений в народе». 14 июня 1915 г. цензура разослала губернаторам требование закрывать в административном порядке любое издание, возбуждающее против русских подданных немецкого происхождения, критикующее Министерство внутренних дел или призывающее к созыву Думы (О. Figes «A People's Tragedy». N. Y. 1998. Р. 285; ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 879. Л. 10-12). Очевидно, однако, что это требование в большинстве случаев не выполнялось.
Итак, приоритет в нагнетании антинемецкой истерии принадлежал, безусловно, прессе. «С самого начала войны, – писал летом 1915 г. журналист из кадетской “Речи”, – существовали у нас кучки людей, считавших разжигание злобы и ненависти необходимой принадлежностью патриота, думавших, что чем больше злобы, тем больше патриотизма. И ежедневно, капля за каплей, они внедряли в смятённую, растерявшуюся под наплывом небывалых событий народную душу распаляющий, дурманящий яд. […] Человеческая природа такова, что возбудить ее к злобным и разрушительным, хотя бы и безсмысленным действиям много легче, чем к разумным и созидательным» («Речь». 1915. 6 июня. С. 2).
Первая скрипка в этом германофобском концерте принадлежала отнюдь не черносотенной прессе (как это можно было бы предположить). В начале октября 1914 г. в петроградской газете «Утро России» появилась откровенно провокационная статья журналиста Г.А. Ландау «Брат немец», призывавшая безстрашно бороться с «внутренними немцами», без оглядки на шовинизм, которого-де нет и не будет в русском народе. Возможные на этом пути жертвы не пугали этого газетчика: «Невинно пострадавших здесь быть не может, и как бы не потерпели они при этом материально или духовно, несправедливости и зла от этого будет безконечно меньше, чем если бы хотя б одного из уцелевших в этой безпримерной бойне русских заставить снова склонить голову перед ярмом немца, считающего его скотом, свиньей и хамом» («Утро России». Пг. 1914. 8 октября. С. 4).
По иронии судьбы автор этой статьи Г.А. Ландау, еврейский деятель и кадет, таки вынужден был сам «склонить голову перед ярмом немца». В 1919 г. Григорий Адольфович бежал в Германию, заняв пост заместителя редактора кадетской газеты «Руль», выходившей в Берлине. Когда в очередном отечестве этому перекати-поле стало жить небезопасно, он в 1933 г. перебрался в Латвию. Да ведь – поди угадай: вскоре после того, как в Ригу вошли советские войска, Ландау прихватил НКВД. Скончался он на одном из лагпунктов Усольлага в 1941 г. («Российская еврейская энциклопедия». Т. 2. М. 1995. С. 120-121). И опять-таки не можем не согласиться с Григорием Адольфовичем: «невинно пострадавших здесь быть не может». Словом, ни дать, ни взять – пророческая статья.



Григорий Адольфович Ландау (1877–1941) родился в семье журналиста Арона Хаймовича Ландау, окончил юридический факультет Петербургского университета; сотрудничал с периодическими изданиями «Восход», «Наш День», «Вестник Европы» и «Северные Записки». Член ЦК партии кадетов, руководил еврейской демократической группы. В 1922-1931 гг. заместитель редактора эмигрантской газеты «Руль» (Берлин). В 1933 г. перебрался в Латвию, где сотрудничал в газете «Сегодня».

Флагманами германофобии были газеты, принадлежавшие сыну известного консерватора – Б.А. Суворину, состоявшему в тесных деловых отношениях с Великим Князем Николаем Николаевичем (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 65). Еще 1 сентября 1914 г. на страницах принадлежавшей Б.А. Суворину газеты «Вечернее время» было опубликовано письмо «группы русских» с призывом к «безкровной борьбе с немецким началом в России».
Особой активностью в этой газете выделялся Антон Мартынович Оссендовский, печатавшийся под псевдонимом «Мзура». О ранней биографии Фердинанда Антония (так звали его на самом деле) известно сравнительно немного: учился в Петербургском университете и Сорбонне, работал инженером в Сибири и на Дальнем Востоке, за участие в революции был осужден и в 1905-1907 гг. находился в заключении. Накануне Великой войны Оссендовский работал редактором «Биржевых ведомостей». С открытием военных действий перешел в газету «Вечернее время», в которой заведовал иностранным отделом. Авантюризм, безпринципность и свойственная ему, как поляку, германофобия в полной мере проявились еще в 1913 г., когда он под видом разоблачения германских фирм занимался самым банальным их шантажом. Владелец одной из фирм пытался было в судебном порядке преследовать шустрого поляка, но вплоть до февральского переворота 1917 г. тот ловко избегал начала слушаний в суде. При создании своих антинемецких статей, по его признанию, он пользовался материалами и денежной помощью, которые ему щедро предоставляли А.И. Гучков и ряд польских деятелей (В.И. Старцев «Немецкие деньги и русская революция. Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского». СПб. 2006. С. 31, 34-37).
Имея кое-какой опыт в подделке документов, фальсификации и шантаже, после революции этот политический мошенник состряпал т.н. «документы Сиссона», изобличающие немцев в финансовой поддержке большевиков. Несмотря на доказанную авторитетными историками подделку, пущенные в ход Оссендовским материалы, порой и до сих пор, служат доказательством самых невероятных версий.



Антон Мартынович Оссендовский (1878–1945) – русский и польский путешественник, журналист, литератор. 1924 г.

Другой заметной газетой, которая вела активную антинемецкую пропаганду, было петроградское «Новое время», также принадлежавшее тому же Б.А. Суворину. Одной из значительных публикаций этой газеты было оглашение на ее полосах летом 1915 г. списка сенаторов, носивших немецкие фамилии. «Эффект этой публикации, – свидетельствовал современник, – был тот, что Сенат подавляющим большинством высказался за лишение германских подданных судебной защиты» (Г.Н. Михайловский «Записки. Из истории внешнеполитического ведомства. Август 1914 – октябрь 1917». Кн. 1. М. 1993. С. 91).
Важный нюанс: исследователи обращают внимание на то, что суворинское «Новое время» было изданием, «партнерским» А.И. Гучкову, «вместе с которым оно уже не раз организовывало травлю неугодных лиц. В частности, в январе-мае 1915-го издание Суворина опубликовало цикл статей в 35 частях под общим названием “Золото Рейна. Кольцо Нибелунгов”, посвященных проблеме немецких колоний, фирм и банков в России. Не гнушалась газета и другими, в том числе и явно надуманными, проявлениями “немецкого засилья”, например, вывесками на немецком языке, немецким репертуаром в русском музыкальном театре, немецкими сотрудниками в Эрмитаже, немецкими профессорами в русских университетах, немецкими членами Императорской Академии наук…» (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва. Немецкий погром в Москве: бои на внешнем и внутреннем фронте» // «Родина». 2010. № 3. С. 97).
Не уступавшим питерским газетам в нагнетании антинемецких страстей центром германофобии был гучковский «Голос Москвы». Вот панорама деятельности этого детища А.И. Гучкова на указанном поприще, представленная в исследовании современного историка: «Призывы, которые исходили от органа октябристов […], имели весьма недвусмысленное звучание: “Борьба с тайным влиянием немцев”, “Мирные завоеватели”, “Анонимное просачивание немцев”, “Немецкий шпионаж в России”, “Немецкое засилье в музыке” (выяснилось, что 90% всех капельмейстеров в армии – немцы, которые искажают своей трактовкой музыки душу солдата, кроме того, немцы весьма подозрительно монополизировали и производство музыкальных инструментов!), “Засилье”, “Московское купечество и общество в борьбе с немецким засильем”, “Спрут, высасывающий соки всего мiра”, “Бойтесь провокации”, “Неуязвимость австро-немецких предприятий”, “Отвергайте помощь врагов России” (в статье призывалось отказываться от пожертвований раненым от немцев и вообще вычеркнуть их из списков дарителей – весьма актуальное обращение, ибо русские немцы жертвовали довольно большие суммы: к ноябрю 1914-го три колонии под Одессой пожертвовали 56 тысяч рублей, колонии Самарской и Саратовской губерний – 29 8000, одна из колоний в Крыму – 200 тысяч пудов муки), “Союзы борьбы с неметчиной”, “Можно ли защищать немцев?” (вопрос, обращенный к адвокатам относительно их клиентов), “Борьба с немцами на Западе и у нас”, “Будущее немецкого засилья”, “Подготовлявшаяся измена” (о наступлении противника в Курляндии, успех которого объяснялся немецким шпионажем)…» (То же // «Родина». 2010. № 1. С. 85).



Начало одной из публикаций в московском журнале «Заря» 1915 г.

16 мая 1915 г. «Голос Москвы» призвал «высылать из города проживавших в нем подданных Австро-Венгрии и Германии, таковых оказалось около двух тысяч. В тот же день в московских газетах был опубликован и первый список высланных, после чего подобного рода колонки – на 100 и более фамилий – стали повседневными». Вскоре произошла еще одна важная метаморфоза: «грань между немецко-австрийскими подданными и русскими немцами постепенно стиралась» (То же // «Родина». 2010. № 3. С. 93). Т.е судили уже не по подданству, а по крови.
О провокационной роли прессы главноначальствующего князя Ф.Ф. Юсупова особо предупреждал начальник Московского охранного отделения полковник А.П. Мартынов (1875–1951): «Приблизительно в апреле того же [1915] года так называемая желтая пресса в Москве, подогреваемая дурно понимаемым патриотизмом обывателя, стала указывать на “немецкое засилье”. Появились списки немецких фирм, немецких магазинов. Газеты стали отводить целые столбцы перечню немецких предприятий в Москве. Поползли слухи о том, что где-то кто-то покажет московским немцам кузькину мать! Разговоры на эту тему стали учащаться. В одной из своих бесед с князем Юсуповым я указал на могущие быть опасными последствия этой открытой газетной провокации. Правда, немецких фирм в Москве было много, но к ним как-то так привыкли в городе, что при отсутствии специального подчеркивания “немецкого засилья” обыватель равнодушно проходил бы мимо всех этих “Циммерманов” и других иностранцев. Когда же изо дня в день газеты помещали столбцы их фамилий, эти немцы стали как-то раздражать даже спокойного и сравнительно уравновешенного обывателя. Я рекомендовал князю повлиять на газеты и остановить нарочитое подстрекание обывателей. Не знаю почему, но князь не внял моим доводам. В своих очередных двухнедельных рапортах градоначальнику со сводкой о настроении в Москве […] я сообщал о возможном антинемецком выступлении толпы в результате газетной травли» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 361).
Ряд ключевых членов Совета министров приходили в отчаяние от той свободы, с какой печать подстегивала народные страсти и ненависть против немцев и прочих иностранцев. Уже после погрома, на заседании 11 августа 1915 г. И.Л. Горемыкин безпокоился, что продолжается «ложь в газетах», возбуждающая население. По словам министра внутренних дел князя Н.Б. Щербатова, полиция всё больше присылала донесений о насилиях над немцами и евреями. Министр земледелия А.В. Кривошеин сказал, что «у Правительства еще осталось достаточно власти», чтобы прекратить эти хулиганства печати; его поддержал Горемыкин. Он сказал, что надо «газету закрыть, а издателей с редакторами посадить куда следует для вразумления» (Дж. Дейли «Пресса и государство в России (1906-1917 гг.)» // «Вопросы Истории». М. 2001. № 10). Но всё это на деле оказалось лишь пустым сотрясением воздуха.



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (42)




«Дыхание революции» (продолжение)


Призрак революционной анархии вышел в те августовские дни 1914 года на улицы столицы Российской Империи…
Была запрещена немецкая речь. Нарушители подвергались весьма внушительному штрафу до трех тысяч рублей или трехмесячному заключению. (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 326). Под раздачу попали и евреи, говорившие на идише – немецком жаргоне (Немецкий языковед М. Мизес еще в 1924 г. пришел к выводу, что этот гибридный еврейский язык зародился в восточных районах Германии, соседствующих с польскими областями): «приказом Петроградского градоначальника от 24 июня подвергнуты штрафу в сто рублей или аресту на один месяц: Шлиома Скловский, Двейра Скловская, Нахам Равич и Иосиф Эльяшев за разговор на еврейском жаргоне…»; «Содержатель булочной Ицик Левит, 59 лет, за разговор по телефону на немецком языке, по повелению Главнокомандующего выслан в Енисейскую губернию под надзор полиции на время действия военного положения…» (Ф. Кандель «Книга времен и событий. История российских евреев». Т. 2. Ч. 3. М. 2002. С. 813-814).



Вступление Русской Армии в Пруссию. Лубок 1914 г.

Уже 17 июля 1914 г. современник записал в своем дневнике: «…Петербургские немцы, особенно из привилегированных кругов, чувствуют себя на угольях» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». С. 10). Исполнение музыкальных произведений немецких композиторов считалось непатриотическим поступком. Носившие немецкие названия населенные пункты были переименованы.
Одной из первых с карты Российской Империи исчезла ее столица – Санкт-Петербург.
«Его переименовали, не спросясь: точно разжаловали», – писал уже в эмиграции о переименовании русской столицы управляющий канцелярией ведомства землеустройства и земледелия И.И. Тхоржевский. Именно в силу занимаемой должности он знал, что переименование произошло по предложению министра земледелия А.В. Кривошеина. Государь принял решение во время последнего его доклада (судя по Царскому дневнику, 11 августа). Особенно недоброжелательно, по свидетельству И.И. Тхоржевского, к переименованию отнеслись товарищ главноуправляющего земледелием и землеустройством граф П.Н. Игнатьев и министр путей сообщения С.В. Рухлов (И.И. Тхоржевский «Последний Петербург. Воспоминания камергера». СПб. 1999. С. 177-179).




«Скоро мне мой Петергоф назовут Петрушкин Двор», – отозвалась на это событие вдовствующая Императрица Мария Феодоровна (Князь С.М. Волконский «Последний день. Роман-хроника». Берлин. 1925. С. 404).
А вот дневниковая запись З.Н. Гиппиус (29.9.1914): «Трезвая Россия – по манию Царя. По манию же Царя Петербург великого Петра – провалился, разрушен. Худой знак!» (З.Н. Гиппиус «Собрание сочинений. Дневники 1893-1919». М. 2003. С. 159).
«Петербург был переименован в Петроград, немецкий язык запрещен, – подводил первые итоги этой ухарской, несвойственной для сильного, уверенного в себе государства, политики генерал В.А. Сухомлинов. – Кто занимался подобным вздором, определить тогда я не мог, да и не до того мне было. Но было ясно, что за всем этим стояли люди, подстрекавшие в войне в газетах и находившиеся в тесных отношениях с Сазоновым, редакцией “Нового времени” и Великим Князем Николаем Николаевичем» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 307).



Парад Кавалергардам и Конной гвардии в Инстербурге (Восточная Пруссия).

В своих эмигрантских воспоминаниях дочь Лейб-медика Е.С. Боткина приводит интересное наблюдение: «В начале войны все возмущались немецким название столицы, а когда вышло распоряжение о переименовании Петербурга в Петроград и патриотический подъем немного улегся, те же самые люди начали вышучивать перемену, на которой так настаивали…» (Мельник Т. (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 24).
И действительно, «патриотическое» переименование имело совсем не тот эффект, на который рассчитывали:
Санкт-Петербург был скроен исполином,
Размах столицы был не по плечу
Тому, кто стер блистательное имя.

Максимилиан ВОЛОШИН «Россия» (1924).
Почти афористичная запись по этому поводу содержится в дневнике художника К.А. Сомова (19.8.1914): «Поражение наших войск, уничтожено два корпуса, убит [В действительности застрелился. – С.Ф.] Самсонов. Позорное переименование Петербурга в Петроград!» (К.А. Сомов «Письма. Дневники. Суждения современников». М. 1979. С. 133).



«Не говоря о том, что это совершенно безсмысленное распоряжение прежде всего омрачает память о Великом преобразователе России, – писал барон Н.Н. Врангель, – но обнародование этого переименования “в отместку немцам” именно сегодня, в день нашего поражения, должно быть признано крайне неуместным. […] …Мне думается, что такого рода факты не случайные эпизоды, а предзнаменование весьма значительное. Это один из признаков того падучего и глупого ложного национализма, который в завтрашний день нашего существования обещает стать лозунгом дня. Эта самодовольная влюбленность в себя и свою псевдокультуру и будет одним из признаков российско-славянского одичания. Пожалуй, что это одичание постигнет не только нас, но и весь мiр» (Барон Н.Н. Врангель «Дни скорби». С. 44).
(Эту же мысль находим мы и в одном из писем Царицы Государю (5.2.1916): «Представь себе только: вчера я видела мисс Иди (Eady), бонну Доны и Лу. […] …В Англии на нее сердиты за то, что она не хотела говорить против немцев; но она встречала в Германии только величайшую благожелательность. Эта война, как видно, всем повлияла на мозги».)



Русские солдаты и офицеры у памятника в немецком городе Шталлупёнен (Нестеров). 1914 г.

Самое широкое применение по отношению к русским немцам имели т.н. административные меры. «Так как русских немцев было достаточное количество повсюду в России и в самой администрации было много русских немцев, – отмечал начальник Московского охранного отделения полковник А.П. Мартынов, – применение тех или иных репрессивных мер было самое разнообразное. В начале войны, в связи с распубликованными сведениями о немецких зверствах и в связи с проявившимся “административным восторгом”, некоторые администраторы начали допускать усиленные репрессии: немцев обыскивали по доносам, сыпавшимся как из рога изобилия, а иногда и высылали в глубь страны» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов» // «“Охранка”. Воспоминания руководителей политического сыска». Т. 1. М. 2004. С. 354).
В первые же дни войны в обеих столицах из средних и высших учебных заведений были удалены дети германских и австро-венгерских подданных (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва. Немецкий погром в Москве: бои на внешнем и внутреннем фронте» // «Родина». 2010. № 1. С. 87). Депутат Думы С.И. Шидловский вспоминал: «Администрация свирепствовала вовсю и изгоняла без всякого повода каждого, кто только мог быть заподозрен в прикосновенности к немецкой национальности, и много было совершено при этом вопиющих несправедливостей. Каждый администратор старался найти у себя немца и изгнать его» (С.И. Шидловский «Воспоминания». Ч. 2. Берлин. 1923. С. 25).



«Куда ты, австрияк, годишься против нас!» Русская почтовая открытка 1914 г.

Однако, как справедливо замечал современник, впоследствии эта репрессивная политика по отношению к немцам не раз менялась: «Политика Правительства по отношению к русским немцам и попавшим в плен немцам изменялась многократно. То она была суровой и решительной, то делались послабления. Администрации приходилось “держать нос по ветру”: или усердствовать не в меру, или, принимая во внимание “то-то и то-то”, оказывать некоторые снисхождения и допускать исключения из правил» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 347).
Застрельщиком антинемецкого психоза был Великий Князь Николай Николаевич, с назначением на пост Верховного главнокомандующего получивший огромную власть для проведения в жизнь своих вздорных идей.
Начало открытой антинемецкой и, в конечном счете, антидинастической его политики было положено уже 20 июля 1914 г. в Зимнем Дворце во время объявления Царем Манифеста о начале войны: «…Стоявшим в Николаевском зале был слышен громкий голос Великого Князя Николая Николаевича: “А главнокомандующим VI армией назначен Фан дер Флит”» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». С. 14). Неприязнь Великого Князя к Германии, считали современники, «поддерживалась и ненавистью к ней и к Австро-Венгрии со стороны обеих черногорских Великих Княгинь» (М.А. Таубе « “Зарницы” воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900-1917)». С. 181).
В итоге главным центром германофобии по отношению к русским немцам стала возглавляемая Николаем Николаевичем Ставка, содействие которой оказывали поставленные по выбору Великого Князя министры и присоединившаяся к ним Дума. Переоценка им своих способностей привела Августейшего дядюшку к крупным военным просчетам (о них мы еще поговорим), а попытка оправдаться (или даже, если угодно, отвести от себя обвинения в военных неудачах) – к раздуванию шпиономании и германофобии. Совершенные им на этом пути ошибки граничили с преступлениями, вели к трагическим последствиям, носившим, к несчастью, необратимый характер.



Великий Князь Николай Николаевич на благотворительных марках Царскосельской городской управы 1914 г. номиналом в одну (красная) и две (зеленая) копейки. Собрание автора.

Выгораживавший Великого Князя генерал А.И. Деникин, вынужден был всё же признать очевидный факт: «…В виду упорно ходивших в армии разговоров, что “немцы пристраиваются к штабам”, Ставка отдала секретное распоряжение – лиц с немецкими фамилиями отчислять в строй» (А.И. Деникин «Путь русского офицера». М. 1990. С. 247). (По этому поводу хотелось бы сделать два замечания. Первое: обоснованием реальных действий были слухи. Второе: очищение штабов от немцев не принесло, да и не могло принести никаких существенных улучшений в их деятельность, ибо вообще уровень этих специалистов у нас был крайне низким.)
Иную песню запевали близкие Великому Князю люди, когда дело касалось их собственных интересов. Вот какова, например, была нервная реакция С.П. Сазонова на критику его ведомства в печати во время заседании Совета Министров 21 июня 1916 г.: «Общество 1914 г. – патентованные патриоты – обратились ко мне с письмом неприличного тона и содержания. Пожелания о лицах немецкого происхождения. […] Я не могу молчать. Эта гадость и дрянь сами предатели
[1]. Если Правительство не вступится, я доложу Его Императорскому Величеству. […] Не могу допустить меня и моих сотрудников звать предателями» («Совет Министров Российской Империи в годы первой мiровой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова». С. 344). К различного рода спекуляциям на тему «Г.Е. Распутин и Царская Семья» этот министр относился более чем терпимо, сам нередко подливая масло в огонь. Но тут – задело его лично!
[1.] Интересно, что точно с такой же критикой еще в 1915 г. выступал с думской трибуны депутат князь С.П. Мансырев, кадет, член Прогрессивного блока и, одновременно, член «Обшества 1914 года». В своем слове он привел неизвестно откуда взятые лживые цифры о принадлежности большинства служащих Министерства иностранных дел, как внутри страны, так и за границей, к немецкой национальности (Государственная дума. Созыв четвертый. Сессия четвертая. Стенографические отчеты. Т. 1. Пг. 1915. Стб. 393-394). Но об этом и других подобных выступлениях в Думе С.Д. Сазонов помалкивал. – С.Ф.


«Русские войска в Восточной Пруссии». Лубок 1914 г.

Особая (практическая) роль в нагнетании антинемецкой истерии принадлежала В.Ф. Джунковскому – также тесно связанному с Николаем Николаевичем. «К сожалению, и на высоких государственных постах, – писал в своих воспоминаниях директор Департамента полиции А.Т. Васильев, – встречались лица, подверженные шпионской лихорадке, которые совершали немало несправедливых действий против законопослушных российских подданных. Среди них нужно назвать моего бывшего начальника генерала Джунковского […] Некоторых людей с ярко выраженным патриотическим образом мыслей он преследовал как шпионов без всяких на то оснований, только за то, что задолго до войны они работали в журнале, издаваемом в Германии. По его распоряжению эти несчастные люди были выселены в самые отдаленные губернии Империи, хотя не было ни малейших доказательств их вины» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 399).
Однако дело с В.Ф. Джунковским не было так просто. Любой непредвзятый историк, прикосновенный к изучению его деятельности или биографии, найдет свидетельства совершенно противоположного свойства. Это подметил уже автор памфлета о нем, написанного и изданного сразу же вслед за его отставкой: «Надо сознаться, что этому бывшему товарищу министра внутренних дел удалось совместить почти несовместимое…» (Н.П. Тихменев «Генерал Джунковский в отставке…» Пг. 1915. С. 4).



Русские войска проходят по улицам Истенбурга 11 сентября 1914 г. Немецкая открытка времен Великой войны.

С одной стороны, отмечал Н.П. Тихменев, «те люди и круги, в которых начал свою карьеру молодой Джунковский и поддержке которых он был обязан головокружительному успеху этой карьеры – были круги глубоко консервативные. Здесь главенствовали, по терминологии левой печати, “столпы реакции”» (Там же. С. 7). С другой, по мнению того же автора, «занимая пост командира Корпуса жандармов и начальника секретной полиции, генерал, тем не менее, в изображении деятелей прогрессивного круга являл фигуру “популярную” и “не чуждую общественного доверия”. Та неистовая травля, которой подвергался со стороны левого лагеря министр внутренних дел Н.А. Маклаков, почему-то совершенно не касалась его товарища, генерала Джунковского, хотя, казалось бы, относившаяся к его ведению область Министерства внутренних дел – политический розыск, секретная полиция – особенно предрасполагали к такой травле. Если от нее левые элементы, тем не менее, тщательно воздерживались, то для всякого, хоть сколько-нибудь знакомого с их тактикой, ясно, что делалось это не случайно, не без причины» (Там же. С. 4).
Эта двойственность проявлялась еще в годы губернаторствования его в Москве. Из той же книжки можно узнать, что «среди его интимных друзей всё более и более появлялось людей определенно кадетской складки» и о том, как он «ловко и умело оберегал […] свои связи там, где всё еще продолжали считать его “столпом”» (Там же. С. 9).
В конце концов, запутался и сам автор памфлета, превратив В.Ф. Джунковского в защитника немцев. Сумевший разобраться в хитросплетениях политики генерала, проистекавшей в том числе и из-за его скрытного характера, жандармский полковник А.П. Мартынов, подмечая «смиренное подлаживание к сильным на верхах влияниям» Владимира Федоровича; утверждал, что генерал «был кипуч в своей показной либеральности, конечно постольку, поскольку она не могла повредить ему в нужных кругах».



Немецкая фермерша кормит германских солдат солдат. Восточная Пруссия. 1914 г.

Полковник приводил пример с арестом в Москве одного лютеранского пастора-немца из Ревеля, за которого сильно хлопотал заведующий придворными конюшнями обер-гофмейстер Высочайшего Двора генерал от кавалерии Артур Александрович фон Гринвальд (1847–1922). Джунковскому, однако, мало было освободить пастора, «ему надо было найти козла отпущения». Из разговора с генералом А.П. Мартынов понял, что тот «отнюдь не собирается вступаться за своих подчиненных». Полетели головы. По мнению полковника, товарищ министра «не хотел неприятностей по службе, а потому пожертвовал на своей служебной шахматной доске несколькими пешками. Это было вполне в духе этого показного либерала!» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 333-335).
А теперь – встык с этим – вспомним свидетельство главы Департамента полиции А.Т. Васильева о том, что гонению со стороны Джунковского подвергались вовсе не немцы как таковые, а только «с ярко выраженным патриотическим образом мыслей», которых генерал преследовал «без всяких на то оснований», – и зададимся старым вопросом, который был ведом еще древним римским юристам: Cuiprodest?/Кому это выгодно?
Личная позиция Императора в «немецком вопросе» в корне отличалась от того, что творили деятели Ставки и некоторые представители гражданских властей.
«– Я знаю, – сказал 29 декабря 1914 г. в беседе с бароном М.А. Таубе Государь, – как верны Мне и России представители фамилий, носящие древние немецкие имена, и Меня только удивляет, что некоторые из их членов, испугавшись теперешних разговоров о “немецком засилии”, просят Меня о замене их старых немецких фамилий русскими.
– Разрешите сказать, Ваше Величество, – отметил я, – как я счастлив слышать эти слова, ибо и на меня и на многих из моих родственников делается давление заставить нас изменить памяти наших предков. Но мы думаем, что верность этой памяти не исключает верности Вашему Величеству.
– Государь многоязычной и многоплеменной России отлично это знает, – сказал Государь, вставая с места и на прощанье очень крепко пожимая мне руку» (М.А. Таубе « “Зарницы” воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900-1917)». С. 191).



Германские пленные.

Для того, чтобы на этом фоне хоть как-то оценить совершенное Николаем Николаевичем и его соратниками, достаточно обратиться к письмам Государыни того времени:
(4.5.1915): «Помни, что Ты Император и что никто не смеет брать столько на себя. – Возьмем хотя бы историю с Ностиц. Он в Твоей Свите, и поэтому Н[иколаша] абсолютно никакого права не имеет отдавать приказания, не испросив предварительно Твоего разрешения. – Если бы Ты вздумал поступить так с одним из его адъютантов, он бы поднял крик, разыграл бы роль оскорбленного и т.д. – А не имея твердой уверенности, нельзя так разрушать карьеру человека. […] Делай то, что Ты хочешь, а не то, чего желают генералы».



Граф Григорий Иванович Ностиц (1862–1926) – окончил Московский университет и Николаевскую академию Генерального Штаба. Офицер Кавалергардского полка. Русский военный агент во Франции. Генерал-майор Свиты ЕИВ, начальник штаба Гвардейского корпуса. Супруга Магдалина Павловна / Лили (1875–1967), по первому мужу Нимич, урожденная Мадлен Бутон, родом из Айовы; автор воспоминаний «The Countess From Iowa» (New York. 1936). В эмиграции во Франции в Биаррице.

(11.5.1915): «Она [А.А. Вырубова] дала Мне прочесть несколько писем от несчастных Ностиц. – Оказывается, что один член американского посольства, под влиянием ее врагов, написал ее родным в Америку обо всей этой гадкой интриге. Посол – их друг. – Она думает, что всё сделано из-за ревности г-жой Арцимович (тоже Американка) [1]. – Было тяжело читать их отчаянные письма о погубленной жизни. Я уверена, что Ты велишь расследовать всё это дело и восстановить справедливость. – Мне до них нет дела, но вся эта история – вопиющий позор, и Н[иколаша] не имел никакого права поступать так с членом Твоей Свиты, не спросив Твоего позволения. – Так легко погубить репутацию человека, и так трудно ее восстановить!»
[1.] Марианна Иеронимовна Арцимович, урожденная Бьюла Мириам Гоббс, по первому мужу Джонс – супруга Владимiра Антоновича Арцимовича (1857–после 1917) – консула в Сан-Франциско (1891), генерального консула в Берлине (1900) директора Департамента личного состава и хозяйственных дел Министерства иностранных дел (1910), камергера (1910), гофмейстера (1913), товарища министра иностранных дел (1914), члена Комитета по борьбе с немецким засильем (1916), сенатора (с 16.10.1916). – С.Ф.

(18.6.1915): «…Обсуждали [с И.Л. Горемыкиным] немецкий и еврейский вопросы, как неправильно всё это велось, и распоряжения Н[иколаши] и генералов: напр[имер], их способ обращения с Экеспарре. Я желала бы, чтобы у других был такой здравый смысл».


Оскар Рейнгольдович фон Экеспарре (1839–1925) – офицер Л.-Гв. Семеновского полка. В военной службе состоял с 1858 г. Эзельский предводитель дворянства (1876-1906). Гофмейстер (1912). Тайный советник. Член Государственного Совета от дворянских обществ. Заместитель председателя финансового комитета (1912). После революции эмигрировал в Эстонию. Скончался в Аренсбурге.

(23.8.1915): «Ставка отдала приказание, чтобы все офицеры с немецкими фамилиями, служащие в штабе, были отосланы в армию. Это касается и мужа Али, хотя Пистолькорс имя шведское, и у Тебя вряд ли имеется более преданный слуга. По-Моему, опять все неправильно сделано. Надо было бы, чтобы каждый генерал деликатно намекнул им вернуться в свои полки, так как им надо побывать на фронте. Всё у нас делается так грубо!» (Подобно будущим московским погромщикам, Великий Князь, похоже, не различал ни правого, ни виноватого, ни немца, ни шведа.)


Александр Эрикович фон Пистолькорс (1885–1944) – старший сын княгини О.В. Палей от первого брака. В семье его называли Бебе. Офицер Лейб-Гвардии Конного полка (1905), камер-юнкер. Женат (с 1908 г.) на Александре Александровне, урожденной Танеевой, сестре подруги Императрицы А.А. Вырубовой. Почитатель Г.Е. Распутина, часто посещал его. Посаженный отец на свадьбе Б.Н. Соловьева и М.Г. Распутиной (дочери старца) в сентябре 1917 г. Эмигрировал в Швецию Скончался во Франции. На снимке он запечатлен с женой и детьми.

(28.8.1915): «Мне кажется, что Нейдгардту можно было бы доверять – не думаю, что его немецкая фамилия могла бы послужить препятствием…»


Алексей Борисович Нейдгардт (1863–1918) – действительный статский советник (1905), гофмейстер (1917). Шурин П.А. Столыпина. Нижегородский губернский предводитель дворянства (1897-1904). Екатеринославский губернатор (1904-1906). Член Государственного Совета. Председатель Татьянинского комитета (с 1914). Член Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов. После революции выступал против конфискации большевиками церковного имущества. Расстрелян нижегородской ЧК 24 октября 1918 г. В 2000 г. Архиерейским Собором Русской Православной Церкви причислен к лику святых.

(1.9.1915): «…Они все продолжают преследовать немецкие имена. Щербатов [министр внутренних дел. – С.Ф.] обещал Мне быть справедливым и не вредить им. Теперь же он подчиняется желаниям Думы, увольняет всех с немецкими именами, – бедного Гильхен в два приема выгнали из Бессарабии, – он приходил жаловаться к старухе Орловой. В самом деле, он – безумный трус. Все честные люди, притом истинно русские, изгоняются, – почему, дружок, Ты дал на это Свое согласие? – Скорее смени его [князя Н.Б. Щербатова]. Мы наживаем себе столько врагов вместо верноподданных. Ошибки, сделанные им за один день, придется исправлять годами».


Михаил Эдуардович Гильхен / Кильхен (1868–1945) происходил из потомственных дворян Курской губернии. По окончании С._Петербургского университета со степенью кандидата прав (1892) служил в Министерстве внутренних дел. Чиновник особых поручений (1901), вице-губернатор (10.12.1905) и губернатор (17.12.1907) в Курске. Камергер (1906). Действительный статский советник (1910). С 7 мая 1912 г до 1915 г. Бессарабский губернатор. «Как гадко с ним поступили, выгнав его из Бессарабии за немецкую фамилию!» – писала Государыня (5.1.1916). Директор Шлиссельбургского уездного отделения Общества попечительного о тюрьмах (1.3.1916). После большевицкого переворота эмигрировал. Жил сначала в Варшаве, а после начала второй мiровой войны в Берлине. Скончался в декабре 1945 г. в Нойштадте.

И действительно, подобные действия провоцировали нежелательные настроения и опасные эксцессы в тылу…


Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (41)



Начало публикации см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/tag/Великая%20война%201914-1918


«Дыхание революции» (начало)


Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом.
Гал. 5, 15.


Для многих этнических немцев разразившаяся в августе 1914-го война, сломавшая вековые, ставшие привычными, отношения, стала трагедией. Один из современников событий довольно точно сформулировал суть внутреннего разлада: «Русская Родина против немецкого Отечества!..» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». М. 2004. С. 324)
О настроениях с началом Германской войны большинства русских немцев, оставшихся верными присяге Государю Императору, писал в одном из своих произведений генерал П.Н. Краснов, приводя типичные рассуждения старого служаки генерала Раупаха: «Другие фамилии меняй. Глюпость одна. Меня назови Рубаковым, я все немец биль и немец остался. Кровь не переменишь. Но я присягал моему Императору, и я знаю свое ремесло. На той стороне, у Императора Вильгельма, в королевских уланах мой брат служит. Ви скажить солдатам. Рубить его, как следовает быть. На то война! Вы знаете, покойной жены полковника Саблина дядя – барон Корф – против нас начальник штаба. Ничего! Ми ему покажем. Надо быть честный немец и кровавый русский» (П.Н. Краснов «Единая-Неделимая». М. 2004. С. 317).
«…Из немцев и татар, – говорил перед войной преподобный Варсонофий Оптинский, сам в прошлом, как известно, офицер, – выходят хорошие русские люди, патриоты. Вероятно, есть какое-то сходство в их крови. Вот из французов и поляков русский человек выйти не может» («Дневник иеромонаха Никона (Беляева). Скит “Оптина пустынь”». Житомир. 2003. С. 95).
Следует признать: по поводу своих русских соотечественников не обольщался и Германский Большой Генеральный штаб. В записке, вышедшей из его недр в 1913 г., читаем: «Русские обладают также большим преимуществом благодаря тому, что среди них знание немецкого языка распространено значительно шире, чем среди нас русского. Многие русские офицеры, например из прибалтийских семей, говорят по-немецки без всякого акцента и в другой форме могут свободно сойти за немцев. Наши передовые посты должны обратить на это сугубое внимание в случае войны против России» («Drang nach Osten. Из секретной докладной записки Германского Большого Генерального штаба. 1913 год» // «Родина». М. 1993. № 8-9. С. 15).



В день объявления войны перед Зимним Дворцом. Петербург 20 июля 1914 г. Лубочная картина.

Разумеется, в том виде, в котором в России с началом войны попытались «решить» «немецкий вопрос» записные патриоты, он существовал лишь в их воспаленном воображении. И тем не менее, эта проблема всё-таки имела место, вполне закономерно обострившись с открытием боевых действий.
К лету 1914 года из 1,5 тысяч генералов Русской Императорской Армии этнических немцев было более 20 процентов. Треть командирских должностей в Гвардии занимали также выходцы из немецких знатных родов. Традиционно высокий уровень занимали немцы среди командного состава Императорского Флота (20 процентов). Даже в Свите Государя Императора из 117 человек 37 было немцами (А.А Меленберг «Немцы в Российской армии накануне первой мiровой войны» // «Вопросы Истории». 1998. № 10. С. 128-130). По подсчетам немецких историков, более 300 тысяч немцев, подданных Российской Империи, сражалось в рядах Русской Армии против армий Германии и Австро-Венгрии (М. фон Хаген «Великая война и искусственное усиление этнического самосознания в Российской Империи» // «Россия и первая мiровая война. (Материалы международного научного коллоквиума)». СПб. 1999. С. 402).



Памятник Императору Николаю I в Петербурге на Исаакиевской площади с посольством Германии за ним.

«В России, – отмечал флигель-адъютант Государя полковник А.А. Мордвинов, – было действительно всегда много как в войске, на гражданской службе, так и при Дворе людей немецкого происхождения, в особенности балтийцев. За ничтожным исключением все они многими поколениями сжились с Россией, считая ее искренно своей Родиной и остались ей и Трону верными до конца войны. Пролитая ими обильно кровь за Российское государство и за своего Императора наглядно доказывала как их верность своему долгу, так и горячую привязанность к Родине. Вместо признательности, как известно, коснулось и этих людей неразборчивое подозрение. Государыня и Государь это чутко осознавали. Им были неприятны огульные преследования в большинстве невинных людей, и Они не раз высказывали раздражение на драконовские меры, принятые в этом отношении Ставкой Великого Князя Николая Николаевича. Для Них и во время войны все верные подданные были равны, несмотря на их не русские фамилии. В угоду молве Они не удалили этих верных Престолу людей из Своей ближайшей Свиты…» («Последний Император. (Воспоминания флигель-адъютанта А. Мордвинова)» // «Отечественные Архивы». 1993. № 4. С. 67).
Первые эксцессы произошли сразу же после объявления войны.
Петербургская публика громила германское посольство на углу Большой Морской и Исаакиевской площади. 22 июля оно, при явном попустительстве властей (на площади находились эскадрон жандармов и сам министр внутренних дел Н.А. Маклаков), было взято толпой штурмом, разграблено и буквально «разнесено в щепки» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 57). Впоследствии Министерство иностранных дел в своей докладной записке охарактеризовало это как «ужасающее и прискорбное событие» (Там же. С. 68).



Здание германского посольства в Петербурге. Архитектор П. Беренс.

Перед архитектором Петером Беренсом, знаменитым мастером немецкого неоклассицизма, стояла задача воздвигнуть в столице Российской Империи не только вместительное и удобное, но и заметное здание в германском стиле, выделяющееся в городской застройке. Большинство строительных материалов завезли из Германии, а работы вели главным образом немецкие фирмы.
Здание было воплощением не только немецкого духа и культуры, но и мощи Германской Империи. Выдающиеся немецкие мастера оформили парадные залы росписью, скульптурой и резьбой. Предметы убранства по эскизам Беренса были изготовлены в Германии. Посольство стало настоящим музеем германского искусства. Для украшения залов привезли произведения искусства из запасников германских музеев: https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=6671448&dir=prev
Венчала постройку, служа как бы ее пьедесталом, скульптурная группа Диоскуров – братьев-близнецов греческой и римской мифологии Кастора и Полидевка, олицетворявших не только воинскую доблесть, но и представление о чередовании мира и войны, дня и ночи, рождения и смерти.
Группа Диоскуров на аттике здания Германского посольства, созданная немецким скульптором профессором Э. Энке и отлитая в известных берлинских литейных мастерских С.А. Лоеви, представляла собою мускулистых, тяжеловесных воинов с суровыми лицами, пластика которых восходила к непривычной еще тогда архаике.



Скульптурная группа Диоскуров на здании посольства. Колоризованная фотография. 1913 г.
Группа участников проекта скульптурной группы сфотографировалась на крыше здания у памятника перед его открытием – он еще закрыт лесами.


Начавшиеся еще в 1911 г. работы, завершились торжественным открытием посольства 27 января 1913 г., в день рождения Германского Императора Вильгельма II.
А уже летом 1914 г. немецкий Имперский Орел и «безобразные статуи голых германцев», как писали тогда русские газеты, были повержены на землю под неистовый рев толпы. Удалось, правда, сбросить фигуру одного из легендарных братьев; другая повисла на выступе крыши. (Какова, однако, символика, учитывая, что Диоскуры были ведь не просто братьями, а близнецами!) Лишь позднее их сняли, увезя в неизвестном направлении.
«Чернь наводнила здание, – оставил описание вандализма М. Палеолог, – била стекла, срывала обои, протыкала картины, выбросила в окно всю мебель, в том числе мрамор и бронзу эпохи Возрождения, которые составляли прелестную личную коллекцию Пурталеса. […] Разграбление продолжалось более часу под снисходительными взорами полиции» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 50).
В залах и комнатах посольства, напомним, размещался настоящий музей европейского искусства XIX – начала XX вв., главным образом немецкого, но была, к примеру, значительная коллекция севрского фарфора. Большинство всего этого погибло в тот роковой день…



Граф Якоб Людвиг Фридрих Вильгельм Йоаким фон Пурталес (1853–1928) занимал пост Германского посла при Русском Дворе с 1907 г. до начала Великой войны. 19 июля 1914 г. вручил министру иностранных дел С.Д. Сазонову ноту об объявлении войны России. С этого времени советник Министерства иностранных дел в Германии. С июля 1918 г. в отставке. Скончался 3 мая 1928 г. в Бад-Наухайме.
Супруга фон Пурталеса – Гизела Елизавета Корделия Мария Шарлотта, урожденная графиня фон Каниц (1873–1957) – внучка германского министра, подписавшего в 1856 г. во Франции Парижский мирный договор, положивший конец Крымской войне. После кончины последнего его вдова (бабушка графини фон Пурталес) вышла замуж за двоюродного внука известного французского дипломата Талейрана.


Оказавшийся в тот день рядом с посольством В.В. Розанов запечатлел увиденное в статье «Война 1914 года и русское возрождение», посвятив этому в ней отдельный раздел «На улицах Петербурга», помеченный датой: 22 июля 1914 г.:
«Люди, которые совершают дурной поступок, но в предположении, что это – поступок хороший, что он – нужен, полезен и до известной степени славен, конечно “заслуживают снисхождения” по суду присяжных всего света. Тут есть грех неведения, но нет греха злобы, злодеяния; даже нет “дурного поведения”, о котором ведь нужно предварительно знать, что оно – “дурное поведение”, и тогда хороший человек от него удержится, а дурной человек его пожелает. Вот об этой разграничительной линии между “дурным человеком” и “хорошим человеком” мне и хочется сказать по поводу разгрома германского посольства как свидетелю со стороны... Хочется сказать, дабы торопливо отбросить тот сконфуженный и извиняющийся тон, какой и официально, и неофициально принят печатью, – и не одной печатью, – в отношении народной толпы в Петербурге, якобы становящейся бурной и угрожающей, сорной и порочной... Ничего подобного!
Было за полночь, когда группа человек в 200-300 принесла “трофеи” разгрома, “отнятые у германцев”, именно портреты Государя и Государыни, к подъезду одной редакции, прося принять победные знаки, т.е. поставить отнятые у немцев портреты – у себя. Они пропели гимн, очень стройно (чего без выучки едва ли можно сделать) и ожидали... В редакции сказали, что, конечно, “нельзя принимать”, что это вообще – дурное дело, и “дурным пахнет”, а потому никто к манифестантам не вышел и ничего им не ответил. Ночь была теплая, и я сбежал на улицу и вмешался в толпу...



Ангелы Исаакиевского собора и германские Диоскуры.

Были люди “навеселе”... Где, как и откуда они взяли “спиртного”, я не знаю... В трамваях и в вагоне я слышал, что по всем аптекам забран весь “рижский бальзам”, идущий в пользу при заболеваниях желудка; может, употребительны и другие специи... Этим или другим способом, но люди были навеселе – только не было между ними ни одного пьяного.
– Принесли портреты!.. Примите!!.. Неужели не примете?
В вопросе звучало полное недоумение и почти готовность обвинить в политической измене... Не прямо в "измене", но все-таки – в равнодушии к Родине, в холодности, в отсутствии патриотизма.
Я растерялся. Говорить им о правах собственности, что портреты – германская собственность, “собственность германского посольства”, и что это “не трофей, а кража” и тем паче “разбой” – было также невозможно, как невозможно уверять матросов, берущих на абордаж неприятельское судно и подвергающих его разгрому, что они совершают “разбой и убийство”. В том и дело, что стоявшая толпа была толпа победителей, и окунать их в холодную воду разочарования было люто, жестоко, и у меня не хватало духу сказать им правду…
Передо мной стояли люди-простецы, маленькие русские люди, ничему или почти ничему не выученные, но грех которых и заключался в этой невыученности... Сейчас же за нею начинались героические русские чувства, которыми живем и все мы, которыми мы и будем совершать подвиги на войне: но там – это будут “подвиги”, ибо все будет дисциплинированно и по закону, а у этих бедных и маленьких людей вышел “разбой”, потому что вне дисциплины и не по закону... Они посмотрели на свой поступок с “германским посольством” как на геройство, подвиг и некоторое величие, потому что ведь посольство действительно являет собою дворец в стиле средневекового замка, и “взять” его и “уничтожить” для толпы простяков казалось чем-то грандиозным.




Будь посольство поменьше, поскромнее, потише – может быть, его бы и не разгромили. Но здесь контраст между “я” и “дворцом” был соблазнителен. Ведь действовала и та иллюзия, что дворец стоит как дворец, что невероятная мысль, будто он не защищен, пусть, будто его можно взять голыми руками и без сопротивления – была не ясна этим людям, и совершенно необразованным, и немножко навеселе. “Ребята, ухнем!” – “Авось, осилим!” – И они вбежали, именно штурмуя его и отнюдь не грабя, отнюдь не с мыслью грабежа, разбоя и озорства.
“Он пуст? Тем лучше! Враги разбежались от страха! Но мы камня на камне не оставим от вражеского корабля...”
Мне передавали – один, другой, третий – не о своем поступке, а о поступке других, – как разрезали ножами дорогие ковры, как срывали с окон занавески, разбивали бронзовые украшения... Тут, вероятно, пошла и пассия разрушения как разрушения, которая, увы, ведь сопутствует и всякому штурму, битве, психологии “победителей внутри взятого города”. Позвольте, да снаряды, выпущенные в Либаву, которая мирно дремала, которая не имела оружия в руках, многим ли разнится от разгрома германского посольства? Только та и разница, что германское посольство – в Петербурге, а та – на берегу моря. Но в обоих случаях – нападение на безоружного, что в данном случае и образует марающее преступление. В газетах они читают, что в портах захватываются германские торговые суда – тоже отнюдь не воюющие: и для простолюдина в высшей степени смутна разница между всеми этими актами “захвата германского имущества”, конечно захвата – не с целью вернуть, а “себе в собственность”, – с тем, что сделали они, что сделала толпа с имуществом германского посольства, “захваченного на русской территории”. Мне это не очень ясно, в физической, а не юридической стороне дела, – а я учился в университете: как же вы хотите, чтобы это было ясно людям вообще необразованным. Необразованный действует по так называемому “естественному праву”, jus naturale [естественное право (лат.)], а оно разрешает “громить и уничтожать имущество вражеское на войне”.
Ну, а стоявшие передо мною люди чувствовали “войну в груди”, “войну в сердце”, “войну в душе”... Ведь в чем же и состоит суть манифестации, как не в этой работе воображения и чувства, которая “войну далеко” и “войну завтра” переносит в войну “сегодня и здесь”. Я более холоден и в манифестацию не пойду. Но они – более горячи и пошли, чувствуя “войну” в камнях под ногами, которые будто шевелятся и жгут. Совсем другое чувство, другая мера чувства, и чувства – не худшего!



Немецкое посольство 22 июля / 1 августа 1914 г. Иллюстрация из английского журнала.

Вина, мне кажется, заключается в том, что манифестантами слегка не руководили... Есть вещи, которых темный человек совершенно не понимает; и он особенно темен по части границ и разграничений: “можно” и “не можно”, “хорошо” и “грех”. Он действует “вообще” и слишком “прямо”. Мне грустно и прямо страшно, что этим прекрасным людям, которые в ту ночь, когда я с ними разговаривал, чувствовали себя “Миниными и Пожарскими”, отомстившими врагу “за отечество”, – на другой день сказали и объявили, что они совершили “хулиганский поступок”, что они были только “громилами”. “На войне, как на войне”, – чувствовали они. “Война и вообще есть разорение, разгром”. “Убивают”, а не то что “бьют посуду” или там какие-то “бронзовые статуэтки”. “Позвольте: в Петербурге никто войны не объявлял, она идет на границах”. – “Но, позвольте, – война идет между Германией и Россией, т.е. между всем русским и всем германским...”
Убедить, конечно, можно, если бы они учились. Но они не учились, – и в этом вся вина. Арестовали же внутри Германии Кассо [https://sergey-v-fomin.livejournal.com/448183.html], а какой же он воин? Он не воюет, а его взяли в плен. Большая ли разница с тем, что германское посольство не защищается, а его все-таки взяли штурмом?



«Прощание г. Пурталеса с немецким посольством». Русская карикатура.

Его явно надо было охранять, и охранять тому правительству, которому поручены германские подданные в России. Тут сделан промах, но не толпою, а администрациею. Здания такого громадного дворца нельзя было оставлять нежилым, безжизненным. Оно и подверглось стихийному разгрому, как именно “нежилое помещение”, “выморочное имущество”, которое “никому не принадлежит”. Каким образом в громадном доме никто не дал знать полиции, что на него “нападают”. Каким образом архив и документы, которые (печатали в газетах) были выброшены в окно и сожжены, не были заперты достаточно крепко и вообще никем не охранялись? Все это странно, все это неосмотрительно. А где неосмотрительность, там беда.
Народ не может вести себя, как общество; народ чувствует все непосредственное, живое, горячее; он прямее нас и лучше нас. Но он совершает иногда грубые поступки, которые отнюдь не есть гнусные (избави Боже подумать!) и хулиганские. Моя мысль заключается в этом и ограничивается этим, чтобы убедить читателей и тех, “кому ведать надлежит”, что разгром посольства был поступком “в затмении”, но отнюдь не на худой моральной почве и даже не на худой морально-бытовой почве.
Вытащив из кармана кусок германского флага, молодой человек оторвал мне край и сказал:
– Нате. Храните на память. Германский флаг.
Я поблагодарил. Полюбовался. И положил в карман, зная, что все – “не дело”. Но как я ему скажу, когда он счастлив “победой”? Иллюзии священны, как и факты. Милые петербуржцы пережили прекрасную ночную иллюзию – и Господь с ними. Скажу по секрету и про себя, что это стоит каких-то там бронзовых статуэток. Хорошая народная минута стоит статуи. А что они ошиблись, то ведь кто же из нас не ошибается.
– Вы, пожалуйста, поподробнее напишите в газете, все как было, – говорили они о разрыве ковров и срыве занавесок.
– О, непременно! Непременно!! – отвечал я, зная, что “не дело”... Повторяю, я видел этих людей, а кто будет читать меня или вообще, кто сейчас в душе судит этих людей, – не видел их. А видевший имеет более прав суждения.
Что касается убитого человека, найденного на чердаке, то это какая-то тайна; мне в поезде пришлось слышать, что “на чердаке нашли уже несвежий труп (т.е. не сейчас убитый) убитого человека”. Говорившие утверждали, что толпа, ворвавшись туда, нашла там его; и у говоривших не было и подозрения, что это – дело рук толпы.
Для оттенения я должен заметить, что в толпе, с которой я разговаривал, был “жар победы”, но именно – чистый: ни гнева, ни ярости собственно против “немцев” я не чувствовал. “Важно, что мы победили”, а что побежденный – худой человек, – этого мы не “говорим”. Обыкновенное русское добродушие. И капли злодеяния как возможности – тут не было»: http://dugward.ru/library/rozanov/rozanov_voyna_1914.html#001



Тронный зал Германского посольства, декорированный в стиле раннего Средневековья, сразу же после завершения работ и после торжественного открытия – с портретом Императора Вильгельма II работы Альфреда Шварца. Портрет этот был сожжен погромщиками на Исаакиевской площади 22 июля 1914 г.


Весьма важный мотив уловило в те дни в столице Российской Империи чуткое ухо Розанова:
«Что-то неописуемое делается везде, что-то неописуемое чувствуется в себе и вокруг... Какой-то прилив молодости. На улицах народ моложе стал, в поездах – моложе... Все забыто, все отброшено, кроме единого помысла о надвинувшейся почти внезапно войне, и этот помысл слил огромные массы русских людей в одного человека... В Петербурге ночью – то особенное движение и то особенное настроение, разговоры, тон, – то самое выражение лиц, какое мы все и по всем русским городам знаем в Пасхальную ночь».
Тот же «пасхальный» мотив с новой силой зазвучит в Петрограде в 1917 году, в дни переворота, как раз на… Страстной седмице…

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/190879.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/192827.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/193835.html

Эти псевдорелигиозные одежды укрывали и богоискателей-интеллигентов и отклонившееся от Православной ортодоксии, но так и не отлившееся в какие-либо определенные формы, стихийное «народное христианство». Именно на этих путях поисков «взыскующих Града Небесного» происходили – как правило, неосознанно и спонтанно – «встречи вер», включая и судьбоносные (с точки зрения социально-политических перспектив) контакты «христианствующих» с разнородными сектами «жидовствующих» и талмудистами, в конце концов и придавшие страшную разрушительную силу тому смерчу «народной революции», который смёл со сцены Историческую Россию, подменив ее симулякрами «страны и народа» – и уже совершенно неважно под какими названиями, гербами и флагами.


Продолжение следует.

«ИВАН ЦАРЕВИЧ» и «БЕСЫ»


«Вторая смена!.. Вторая смена!..»


NOTA BENE


«Уже несколько дней в Сети гадают про происхождение Юлии Навальной и пытаются вывести ее на чистую воду. После интервью Юрию Дудю супруги Навальные привлекли внимание не только своими обвинениями в адрес Владимiра Путина. Заинтересовало пользователей соцсетей и заявление Юлии Навальной о том, что ее семья к ГРУ не имеет отношения.
Одной из первых на это обратила внимания Ксения Собчак. В своем Telegram-канале “Кровавая барышня” Собчак заметила, что Навальная упрекнула ее в том, что та рассказывает басни про отца Юлии. По словам телеведущей, она никогда не говорила, что отец Навальной работает в ГРУ – это “бред и клевета”.
А вот журналист Олег Кашин, который близко общается с Навальными, заметил, что умер не отец Юлии, а ее отчим. А вот ее отец жив, а в прошлом работал в посольстве в Лондоне. Скорее всего, он и сейчас там проживает…»

https://www.topnews.ru/news_id_306699.html


«Новая сила идет!»


«… Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю… […] Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. […]
…Мы сначала пустим смуту […], мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. […]
Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... […] Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мiр не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пустим... […] Ивана-Царевича. […] Мы скажем, что он “скрывается” […] Знаете ли вы, что значит это словцо: “Он скрывается”?
Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное – новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Всё подымется! […]
Главное, легенду! […] Новую правду несет и “скрывается”. А тут мы два-три соломоновских приговора пустим. Кучки-то, пятерки-то – газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: “Новый правый закон идет”, и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!»



Ф.М. Достоевский «Бесы» (1871-1872).


***


Сам запуск сценария «Иван Царевич» зависит в настоящее время (в земном, разумеется, плане) не столько от Кремля или нынешнего западного истеблишмента, сколько от решения, которое примет три недели спустя, пусть и не без разного рода манипуляций, американский избиратель.

«…ТЫ БУДЕШЬ ЧЕЛОВЕК, СЫН МОЙ!»


Обложка первой отдельной публикации стихотворения Редьярда Киплинга «If». 1910 г.


Это написанное Редьярдом Киплингом в 1895 г. стихотворение было создано под впечатлением от личности Линдера Старра Джеймсона (1853–1917), шотландского врача, ближайшего сотрудника президента Капской республики Сесила Родса, возглавившего в том году рейд в Трансваальскую республику, приведший к возникновению Англо-бурской войны.
Арестованный за этот поступок и приговоренный судом к тюремному заключению, вскоре однако он был выпущен из-за ухудшения здоровья. В 1904-1908 гг. Джеймсон стал премьер-министром Капской республики. В 1911 г. ему даровали титул баронета, а в следующем году он вернулся в Англию, где и скончался.
Все русские переводы этого весьма важного в творчестве Киплинга стихотворения, на котором было воспитано не одно поколение англичан, не точны, поверхностны, а порой даже искажают некоторые заложенные в нем смыслы. Восполняя этот пробел, публикуем оригинал с дословным переводом на русский язык Владимiра Куляшова: https://vk.com/wall-59031893_15
Текст этот дает некоторое представление об английском характере, пренебрежение которым в свое время столь дорого обошлись Германии, Европе да и всему мiру в целом. Один из хорошо знавших Адольфа Гитлера чиновников Третьего Рейха осенью 1939 г. сетовал на то, что Рейхсканцлер «понятия не имеет о психологии, бульдожьей натуре и упорстве англичан. Фюрер не знает, что английское сопротивление будет нарастать с той же скоростью, с какой немецкие бомбежки будут нести опустошение, и что упрямая энергия англичан от неудач только увеличивается. Всё это для него лишь старые сказки, недействительные в наше время» (В. Хозиков «Забытый кумир фюрера». М. 2004. С. 592).
Дух этот, основываясь на конкретных исторических эпизодах гражданской войны, подтверждали и русские поэты: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/439543.html
Есть примеры проявления такого характера и в мирной сфере: https://kukmor.livejournal.com/2536759.html




Джозеф Редьярд Киплинг и Линдер Старр Джеймсон.



IF / ЕСЛИ


If you can keep your head when all about you
Если ты можешь стоять с гордо поднятой головой, когда все вокруг
Are losing theirs and blaming it on you;
Теряют свои и обвиняют в этом тебя,
If you can trust yourself when all men doubt you,
Если ты можешь верить себе, когда все в тебе сомневаются,
But make allowance for their doubting too;
Но также и учитывать их сомнения;

If you can wait and not be tired by waiting,
Если ты можешь ждать и не уставать от ожидания
Or, being lied about, don’t deal in lies,
Или, будучи оболганным, не полагаться на ложь,
Or being hated don’t give way to hating,
Или, будучи ненавидим, не давать волю ненависти,
And yet don’t look too good, nor talk too wise;
И при всем этом ни выглядеть слишком хорошо, ни говорить слишком мудро;

If you can dream – and not make dreams your master;
Если ты можешь мечтать – и не подчиняться мечтам;
If you can think – and not make thoughts your aim,
Если ты можешь думать – и не делать раздумья целью,
If you can meet with Triumph and Disaster
Если ты можешь встретить Триумф и Несчастье
And treat those two impostors just the same;
И обращаться с этими двумя самозванцами точь-в-точь одинаково;

If you can bear to hear the truth you’ve spoken
Если ты можешь вынести, когда истину, сказанную тобой,
Twisted by knaves to make a trap for fools,
Плуты коверкают, чтобы заманить в ловушку дураков,
Or watch the things you gave your life to, broken,
Или смотреть, как вещи, которым ты отдал жизнь, рушатся,
And stoop and build ’em up with worn-out tools:
И, сгорбясь, отстраивать их изношенными инструментами:

If you can make one heap of all your winnings
Если ты можешь сгрести в кучу все трофеи
And risk it on one turn of pitch-and-toss,
И рискнуть всеми ими, подбросив монетку,
And lose, and start again at your beginnings,
И проиграть, и начать все сначала,
And never breathe a word about your loss;
И никогда не проронить ни слова о своей потере;

If you can force your heart and nerve and sinew
Если ты можешь заставить свое сердце, свои нервы и сухожилия
To serve your turn long after they are gone,
Служить тебе еще долго после того, как они откажут,
And so hold on when there is nothing in you
И так держаться, когда в тебе уже ничего не останется,
Except the Will which says to them: «Hold on!»
Кроме Воли, которая будет говорить им: «Держаться!»

If you can talk with crowds and keep your virtue,
Если ты можешь говорить с толпами и сохранять достоинство
Or walk with Kings – nor lose the common touch,
Или ходить с Королями – и не утратить естества,
If neither foes nor loving friends can hurt you,
Если тебя не могут ранить ни враги, ни любящие друзья,
If all men count with you, but none too much:
Если все считаются с тобой, но никто – слишком;

If you can fill the unforgiving minute
Если ты можешь заполнить неумолимую минуту
With sixty seconds’ worth of distance run,
Забегом в шестьдесят секунд,
Yours is the Earth and everything that’s in it,
Твоя Земля и все, что в ней,
And – which is more – you’ll be a Man, my son!
И – что важнее – ты будешь Человек, сын мой!
1895 г.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.