sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ХОЖЕНИЕ К АГАФЬЕ ЛЫКОВОЙ (12, окончание)


Агафья Лыкова. Рисунок Эльвиры Мотаковой.


ХОЖЕНИЕ
старообрядца Александра Лебедева
на Каа-Хем-реку и в горы Саянские
в лето от Сотворения мiра 7497-е,
от Рождества же Христова 1989-е
(окончание)


16 августа. К Голубому озеру пошли часов в девять. И, перейдя Еринат с Абаканом, двинулись на восток. Идем девственной тайгой, проваливаясь в мох чуть не по колено.
По краю осыпи идет звериная тропа, которой мы и воспользовались. Кругом полная тишина, даже ветерок и тот не шумит в кронах кедров, не слышно никаких птиц.
Много черники и грибов. Мы их собираем. Зимой всё сгодится, что летом народится. Зима всё съест.
Совершенно неожиданно находим озеро. Оно лежит в каменной чаше. Сразу бросается в глаза его необычный бирюзовый цвет. Оказывается это отражение камня, покрывающего его дно. Берега покрыты валежником. Вокруг молодые кедры, белый мох.
Эльвира Викторовна увлеченно работает над этюдом.



Эльвира Мотакова. Таёжное озеро. 2002 г.

Не зря она сюда стремилась. Здесь, как в сказке, Великий Творец и Художник все краски положил идеально. Темный лес, бирюза уходящего вдаль озера, прозрачность его вод, в которых отражается лазурь голубого неба, блики яркого солнца на его зеркальной поверхности. Мшистые зеленые берега и множество брусники.
Мы с Агафьей ее и собираем.
– Наверное, здесь соболя много, Агаша?
– Да, Александр, тут для соболя раздолье. Это самое соболиное место.
Под камнями безчисленные пустоты, в них обитают мелкие грызуны – основная пища соболя. Здесь он и гнезда свои строят. Тут врагов у него нет. Укрытий достаточно: проткнул мох – и дом.



Герб Царства Сибирского – один из старейших земельных гербов Сибири, известный еще по печатям начала XVII в.: Два соболя черных, стоящих на задних лапах, держат лук и пятизубцовую корону золотые; меж ними две стрелы черные, а перья и копья красные. Первоначально поле щита было белым (серебряным), а с 1800 г. – горностаевым (что было редким случаем). Первый герб Сибирской земли был запечатлен еще в конце 1570-х гг. на большой государственной печати Царя Ивана Грозного. В нынешнем его виде герб впервые появился в Титулярнике 1672 г. Со времен Петра Великого он водворяется на крыльях Двуглавого Орла и не сходит с них вплоть до 1917 года.

Сели отдыхать. Тут-то, среди брусничной россыпи, я изадал Агафье давно волновавший меня вопрос:
– Агаша, а как ты всё же живешь? Не причастия у тебя, ни исповеди нет?
Ответ ее меня потряс:
– С этим у меня всё в порядке. Святые Дары у меня есть, еще от прабабушки Вассы. С Иргицкого монастыря, что был около Свердловска.
Новая задача: что это за «Иргицкий» монастырь около Свердловска? Конечно, я не могу знать всех монастырей, да еще тех, которые когда-то были, это естественно. Но меня смущает название монастыря – «Иргицкий», или, как она говорит, «Иргицкай».
Теперь мне что-то стало и не до брусники:
– Агафья, а где же ты содержишь Святые Дары?
– Они у меня в маленьком таком старом-старом бочоночке. Теперь уж Святых Даров у меня осталось совсем немного.
– А как ты причащаешься?
– По чину в «Скитском покаянии», как подобает себя причащать.
Вот так да! Оказывается, у Лыковых всё соблюдалось. Не предъявишь им никаких претензий. Всё правильно
А Агафья, между тем, продолжает:
– Мы знаем, что священство есть и о нем молимся: «за весь священнический и иноческий чин».
Выходит Лыковы не принадлежали к безпоповству.
Что до монастыря, то речь, вероятно, идет не об «Иргицком», а Иргизском. А если монастырь Иргизский, то при чем тут Свердловск?.. Тут снова путаница. Иргизские монастыри были не около Свердловска, а под Саратовом. Просто Агафья перепутала Свердловск с Саратовом. Вот теперь мне всё ясно.
Когда-то, во время невероятных гонений, старообрядцы бежали за пределы России. За рубеж ушло множество народа. Во времена правления Екатерины II, практически век спустя после Никона, был издан манифест, в котором Императрица обращалась к русским людям, жившим за рубежом России, предлагала им вернуться на Родину, обещала свободу. На этот призыв откликнулось множество старообрядцев, народ повалил обратно в Россию. Всем им было отведено для жительства одно место в Саратовской губернии: по Иргизу – левому притоку Волги, где вскоре появились новые слободы и монастыри. Иргиз – так стало назваться всё это место – быстро приобрел большое значение, стал одним из центров старообрядчества.
В царствование Николая I, решившего расправиться со старообрядчеством, Иргиз был жестоко разогнан. Народ разбежался, кто куда. Прабабушка Агафьи, Васса, очевидно, и проживала на Иргизе, где, прежде чем покинуть родные храмы, было освящено большое количество Святых Даров, которые разобрали верные и надежные люди.
И когда уже в 1920-х Лыковы уходили в тайгу, быть может и навсегда, они твердо знали: от мiра им боле ничего не надо, у них ВСЁ есть.



Почтенное семейство.

Однако время к обеду, и мы разводим два костра у самой воды. Агаша готовит себе на отдельном костре, отстоящем от нашего на четыре метра. Достает узелочек и, развернув, вынимает уголёк, кресало и трут с кремнем. Два раза ударила – и вот у нее в руках дымок. Зачерпнув кружкой воды, Агафья варит картошку. Вода моментально закпиает и картошка готова. Удивительная приспособленность к жизни. Мы с Эльвирой ничего не взяли и печём картошку в золе. Агафья уже и поела, а у нас еще и картошка сырая. Вот наша неуклюжесть.
Много я слышал про трут – он растет на деревьях в виде грибной массы, обычно на старых стволах, да как его зажигают – не знаю. Его и спичкой-то не подожжешь, не то что искрой! Попросил Агафью показать.
– Смотри, Александр, я тебя научу. Берешь маленький кусочек трута и кладешь его на кремень. Ударил кресалом – получаешь искру, вот он уже и горит.
Действительно, на труте появилась маленькая черная точка, которая всё увеличивалась в размерах; от нее уже шел дымок, и огонек этот не собирался тухнуть.
Агафья зажимает трут между двух угольков, раздувает. Горит! Все предельно просто, и на всю операцию ушло не более минуты. Ну, теперь, Агаша, дай сам попробую, – взяв трут и положив его на кремень, я стучу, но толку нет. Оказалось, что трут я далеко держу. Вот теперь и у меня дымок. Освоил!
– Но что это у тебя, Агафья, за трут такой? Как вата...
– А его делают так: надо взять горшок и на дно положить слой золы. Затем слой трута, потом опять золы и опять трут. Всё это заливается горячей водой и ставится в печку на сорок дней. Только после этого трут становится годным на дело.
– Хочешь, Александр, моих сухарей? На, попробуй, поешь.
Насыпала мне горсть. Должен вам сказать, что сухари эти представляют из себя «сурово ястие». Жаль, что вам нельзя их попробовать. Я их просто так есть не мог. Сел у воды и разжевывал их, черпая ложкой воду из озера. Такой хлеб, помню, мы в войну ели.
После обеда Эльвира Викторовна закончила свой этюд, и мы снова отправились собирать бруснику. И тут я набрел на чью-то лёжку. Мох был примят каким-то небольшим животным. Здесь же были мелкие горошки помета. Агафья сказала, что это следы кабарожки – маленького оленя. Вот уж никак не думал, что в этом страшном лесу живет еще и кабарожка.
Стал накрапывать дождь. Здесь, под пологом тайги, мы и не заметили, что давно исчезло солнце и вот уже идет дождь. В лесу стало сыро и неприятно. Мы с Эльвирой Викторовной сразу съежились и скисли. Одна только Агафья как ни в чем не бывало собирает грибы.
Набрали много. Нести не в чем. Но Агафья устроила себе «рюкзак» очень быстро. Подойдя к поваленному дереву, сняла с него кору, стянула ее двумя веревками, загнув края так, что получился короб, в который мы и сложили все грибы.



По грибы да по ягоды.

Домой пришли к вечеру. В крошечной избушке тепло. И тут Лев Степанович предложил послушать записи церковного пения. Дело в том, что отправляясь к Агафье, я взял в Митрополии маленький магнитофон. На кассете были записаны песнопения праздника Успения Пресвятыя Богородицы в городе Горьком, а также духовный концерт в Покровском кафедральном соборе в честь 1000-летия Крещения Руси.
С нажатием клавиши храмина наша наполнилась Божественным пением прекрасным хоров. Особенно большое впечатление произвел «Отче наш» в исполнении мужского хора из Горького.
Лавина обрушивающихся на нас звуков наполнила наше убогое жилище. Мороз бежал по коже. Слитные мужские голоса, как какая-то незыблемая твердыня, несокрушимая сила огромной волны, вдруг ударившей в утес, рассыпалась на тысячи брызг для того, чтобы через минуту ударить снова и снова с еще большей силой. Вот оно – настоящее искусство!
А хор мощно и плавно выводил унисоном мелодию и нельзя было остановить это движение никакими силами. Ах, музыка!
Какой же надо было иметь талант тому безвестному распевщику, имя которого потеряно в веках. Воистину, только только Божественным вдохновением можно создать такое! А теперь всё взмывали вверх, на фоне рокота басов, оттягивающих звк глубоко вниз. Ничего подобного доселе я не слыхал. Это был настоящий шедевр демественного распева.
Наступившую тишину прервал голос отца Леонтия Пименова, объявлявшего следующий номер. И снова шедевр, и опять! И опять! Ах, древнецерковное пение – что может быть выше тебя?!
Такое пение только у старообрядцев. Лишь они сохранили его в первозданном виде. Мелодии записаны особыми нотами – крюками. Это такая иерографическая система записи, которую мало кто знает. И самое интересное то, что спеть правильно никто не может. Вот поэтому вы никогда это пение и не слыхали.
За перевод нотации знаменного пени взялся когда-то большой ученый музыковед Максим Викторович Бражников, положивший все свои силы на восстановление музыки Древней Руси, на открытие ее молчаливой древней культуры. Потом в конце своей жизни он напишет, что отдал этому делу всего себя до конца, и что правда о церковном знаменном пении еще не сказана. Напишет он и о том, что просто так переложить крюки на современные ноты нельзя. Невозможно механически подставить вместо крюка заменяющую его ноту. Нельзя передать всех условностей знамён.
В XVIII веке духовными властями было предписано, чтобы в церквах исполнялась музыка одного только Д.С. Бортнянского. Конечно, это христианский композитор, писал, хорошую, но, увы, – это только Бортнянский... И древнее пение было забыто.
Эх, человек, человек. Делает, делает, потом всё сломает и снова восстанавливает то, что было. Смех, да и только.
Был я в 1988 году на празднике Славянской письменности и культуры в Новгороде. И там выступали прекрасные хоры. На одном таком концерте довелось побывать. Исполняли различные песнопения знаменного распева. Все они мне были хорошо известны и все… брак: царапали мне душу, словно не строганная ложка рот. Исполняли стихеры, расшифрованные М.В. Бражниковым. Но как же далеки они были от истины! Публика, конечно, рукоплескала, ее можно понять, она изголодалась, ей не до тонкостей, тем более она никогда и не слыхала ничего подобного.
Впервые старообрядцы показали свое пение в 1982 году, когда в Москву музыкальной общественностью был приглашен церковный хор из села Стрельникова Костромской области. Выступив с духовным концертом в зале консерватории имени Чайковского, певцы-старообрядцы произвели сенсацию в музыкальном мiре столицы. Как писал тогда журнал «Советская музыка»: «Мы бьемся, расшифровываем, переводим крюковую нотацию, а здесь всё готово, живое пение…» Тогда Стрельниковский хор дал несколько концертов также в училище имени Гнесиных и других залах столицы. И везде был огромный успех.
…Было уже за полночь, но уходить спать никто не хотел. Было интересно поглядеть на луну, которая вот-вот должна была показаться из-за горы…



Рисунок Эльвиры Мотаковой.

17 августа. Жизнь Лыковых была гораздо более суровой, чем мы ее себе можем представить. Все Лыковы ходили совершенно свободно босиком по снегу, даже осенью копали картошку по снегу босыми.
И ведь это было совсем еще недавно: в 1962 году!
– Агаша, а как вы корень бадана ели? Я попробовал его пожевать, так у меня весь рот связало.
– Его, Александр, отваривают в семи водах, а потом только едят.
А сколько Лыковы претерпели от медведей!
– Один медведь, что Евдокимову могилу раскопал и съел, тридцать лет нам докучал. Мы и ловушки на него ставили, и иголки в приманку клали, и самострелы у лабазов ставили, и якоря ковали, чтобы проглоти вместе с приманкой. Ружья-то у нас не было. Всё оружие – нож на черену. Ходили в тайгу только вдвоем.
Медведь этот всегда ходил за нами или впереди нас. Мы за шишками – и медведь здесь, за грибами – и медведь туда. А однажды маралуха в ловчую яму попала, так медведь раньше нас к ней пришел, всю ее разворочал, мало до нее не добрался, отогнали мы его. Шуметь начали, камнем по камню брякать.
Ильин день был (2 августа), праздник большой, работать нельзя, а тут маралуха. И сторожили мы ее от медведя всю ночь. У костра молимся. Димитрий псалтырь читает, а медведь рядом ходит, голос подает. Он может даже по-человечески кричать. Подкрался к костру, да лег за кучей дров. Притаился, ждет. Димитрий пошел к дровам, а медведь на него. Так Димитрий уж через огонь от него прыгал.
Вынули мы маралуху из ямы, пошли домой. Медведь нас на тропе караулит. К избе за нами пришел и ходил вокруг всю ночь, только разве дверь не открывал. Днем-то уж мы всякое железо к двери на веревке вешали: и лопаты, и топоры, чтоб как дверь открывать начнет, оно бы брякало. Если выходили из избы, то только с горящей берестой.



Агафья и Димитрий Лыковы.

А в праздник Рождества Иоанна Предотечи у медведей гон, так в тайгу и вовсе не ходили. Ходить в этот день в тайгу – видеть смерть на носу: либо деревом убьет, либо медведь задерет. У геологов 7 июля совершенно официально ходить в тайгу запрещено.
Да, хватили Лыковы лиха в этом поединке с дикой тайгой.
Что же им помогло одержать победу? – Конечно же, вера. С ней всё одолеть можно.



Агафья Лыкова. Рисунок Эльвиры Мотаковой.

18 августа. Умывшись в последний раз в Еринате, по Агафьиной книге читаю полуношницу. Открываю нужные мне страницы на знакомых закладочках из красивых перышек. После молитвы выпускаю кур в вольер, огороженной еловым и пихтовым сушняком. Агафья читает правило. Она будет молится еще довольно долго. За кого молится Агафья? Ведь отшельники – молитвенники за весь мiр.
Сегодня мы расстаемся с Агафьей, с которой успели подружиться. Я знаю, не пройдет это для каждого из нас безследно.
Пошел на могилу к Карпу Осиповичу проститься. Положил пятнадцать поклонов. Прости Христа ради! И тебя Бог простит.
Если бы он был жив, сколько можно было бы узнать о старообрядцах этого края, ведь Карпу Осиповичу, когда он умер, было 87 лет. Он мог бы жить и до сего дня, да подхватил грипп и умер.



Карп Осипович Лыков.

Перед обедом пошел посмотреть плот. Он стоит уже на плаву, готовый к отплытию. Зашел к Агафье. Чувствуется, что и она грустит. Сидим, разговариваем. Я ей опять советую иметь в виду нашу церковь в Минусинске. Мало ли что может случиться.
Выкопал у Агафьиной избы два молоденьких кедра. Сказал, что один посажу у Митрополита под окном: пусть всегда напоминает ему о Сибири. Другой – у кафедрального Покровского собора.
Пока мы занимались предотъездной суетой, Дружок не дремал, разорвал мешок и съел враз полторы буханки хлеба. Ну и прыть! Ну и мерзавец! Что теперь мы будем есть? Осталась всего одна буханка на троих. Да что с него взять. Сами виноваты, оставили без присмотра. Ему тоже охота хлебца попробовать. Наконец, команда к погрузке. Пошел проститься с Агафьей.
– Прости меня, Христа ради.
– Бог простит.
– Помолись за нас.
Так по-христиански мы с ней расстаемся.
Кричат: «Руби концы!» – и плот подхватывает течение. Начался возвратный наш путь.
Видим, как Агафья, проводив нас, возвращается домой.
Какое-то странное чувство испытываю я, когда смотрю ей вслед.
Помоги ей, Господи, выдержать и выстоять до конца…


Tags: Бумаги из старого сундука
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments