sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ХОЖЕНИЕ К АГАФЬЕ ЛЫКОВОЙ (6)


Мать Васса у одной из скитских построек в Чёдуралыге. Рисунок Эльвиры Мотаковой.


ХОЖЕНИЕ
старообрядца Александра Лебедева
на Каа-Хем-реку и в горы Саянские
в лето от Сотворения мiра 7497-е,
от Рождества же Христова 1989-е
(продолжение)


Инокиня Максимила одета по чину. Ей 47 лет. В мiру – Мария Бунькова. Пострижена иноком отцом Палладием. Лев Степанович с ней знаком. В прошлом году он возил ей письмо от Агафьи.


Первая страница письма Агафьи Лыковой матери Максимиле.

Поздоровавшись, Лев Степанович всех нас представил матушке Максимиле.
– А это Лебедев, – сказал он, – Александр Семенович – личный представитель Митрополита Алимпия Московского и всея Руси.
Максимила на это и бровью не повела.
Присели. Л.С. Черепанов спросил ее:
– Где Агафья?
– Уехала на кармане (так она назвала катамаран, на котором был сделан плот).
– Когда же?
– Вот уж третий день.
– С кем?
– С Дерябиным Валерием Сергеевичем, инженером из Москвы. С ним еще было четверо мужиков, да одна девка – Елена Шестак из Абакана.
– А мы, Максимила, к ней приехали. Жаль не встретились. Как же ее теперь догонять? Где искать?
– Она на Еринат, домой поехала. Не осталась здесь у нас жить.
– А как вы встретились? Вы же не знаете друг друга?
– Я как-то сразу ее узнала. Видела ее портрет в газете. Она там баская такая. Зацепились друг за дружку – и в слезы. Две сироты.



Окончание письма Агафьи Лыковой м. Максимиле.

Как оказалось, Лыковы знали о существования этого монастыря. Карп Осипович, очевидно, поддерживал иногда связи с мiром.
– Максимила, а ты о Ленковых что-нибудь знаешь? Эти супруги жили у Лыковых всю зиму, еще при Карпе Осиповиче.
– Да, Агафья говорила. Они австрийские.



Агафья Лыкова. Рисунок Эльвиры Мотаковой.

Меня это очень удивило. Я думал, что Лыковы безпоповцы, а они, оказывается, принадлежат к нашей Церкви, которая ранее называлась Старообрядческой Церковью Белокриницкого Согласия. Белая же Криница находилась на территории Австро-Венгрии и поэтому нас иногда называют «австрийцами», хотя Старообрядческая Церковь ничего общего с Австрией не имеет.
Постепенно к нам сходится народ, кругом сидят и стоят человек пятнадцать. И я знакомлю их с хроникой жизни Старообрядческой Церкви. Рассказываю о праздновании 1000-летии Крещения Руси в Москве и других городах России. Показываю фотоматериалы, церковный календарь. Народ с интересом слушает. Задают вопросы. Особенно придирается ко всему Николай: «Смотри, “аминь” не поставили».
Ничего подобного в этой глухомани не видали. Все они здесь безпоповцы. Живут попросту нелегально. Паспортов не имеют, денег не признают. На Нижнем Чёдуралыге живут человек 15, да на Верхнем – 30, но всё это не точно. Истина здесь от пришельца скрыта.
Вечереет. Идем вместе с Максимилой с покоса. Нам надо где-то записать все сведения об Агафье, и Максимила предлагает зайти к ней в избу.
Положив входные поклоны, я присаживаюсь на лавку. В избе собран небольшой иконостас из 10-15 икон, лежат на полочке книги, стоит аналой. По праздникам люди собираются в этой моленной на службу. Но, по словам Вассы, приходят только по большим праздникам: некому читать, а одной Максимиле трудно.
Всё записав, , мы уже собрались уходить, но тут в дверях появляется Анна. Ей лет семьдесят. Живет она вместе с Максимилой.
– Почто пришли?! Ну-ка, давайте выметайтесь! Нечего вам здесь делать!
Максимила попыталсь нас защитить:
– Оставь их, Анна, хорошие они люди, за Агафьей приехали.
Но Анна не унималась:
– Некогда ей с вами болтать, корову доить надо.
Прощаясь с Максимилой, я предложил ей, если есть у нее крюковые книги, попеть. Как я мог еще ей доказать, что я свой, старообрядец? Она с интересом посмотрела на меня, улыбнулась как-то загадочно и сказала: «Есть книги, давай споем. Но только завтра, потому что уже поздно».




На том и расстались. Итак, завтра я буду сдавать экзамены по крюковому пению. Интересно, что она мне предложит спеть?
Здесь я должен пояснить несведущим, что в России существуют две системы музыкальной записи. – Одна из них – пятилинейная система, которая не требует объяснений. Другая – крюковая, или иерографическая, она же знаменная, так как записана знаменем, или знаком. Крюки, или знамена, содержат определенное количество звуков; известно их количество, длительность и высота. Это древняя система звукозаписи, пришедшая к нам с востока (от греков) с принятием Христианства. По крюкам петь гораздо проще, чем по линейным нотам.
Ужинаем у костра около дома Вассы. Подвелдя итоги дня, затушили костер. Оставшийся от трапезы хлеб, заворачиваем в целлофан и Н.П. Пролецкий убирает его повыше, закрепляя между ветками березы, чтобы не достала лошадь. Приведя всё в порядок, пошли в дом Вассы. Эльвира и Тамара спят в сенях, а мы – на полу в избе. Я кладу начал и ложусь тоже. Света в избе нет, всё, как во времена Пушкина, освещается лучиной.
Только стал я засыпать – залаяли собаки, да так зло, с остервенением и визгом...




Васса встает со своей лежанки:
– Никак медведь пришел. Где спичкии-то у меня? Пойду посмотрю.
Лев Степанович зажигает и дает ей свой карманный фонарик. Васса отказывается, ссылаясь на то, что не знает как им пользоваться. «Да бери, Васса, он же горит». Васса берет фонарик, направляется к двери.
Сестра Вассы, Зиновия, приехавшая сюда доживать свою жизнь (ей тоже под семьдесят), говорит:
– Не ходи, задавит он тебя.
Но Васса уже в сенях.
Зиновия: «Смелая. А я бы вот нипочем не пошла, твори он там что хочешь».
Приходит Васса:
– Вон в тот угол лают. Верно, он опять на кислицу пришел. (Кислица – красная смородина, растет по ручью.)
Собаки не давали спать полночи. Заснул я только под утро.


5 августа. Умывшись у ручейка, иду в келью класть начал. Обе старушки, хлопоча по хозяйству, внимательно за мной наблюдают. Их взгляды я просто чувствую спиной. Мне нужен подрушник, хозяйки это знают, но, испытывая меня, его мне не предлагают.
Подрушники – поясню – кладут под руки при совершении земного поклона. Служит он для соблюдения чистоты рук во время молитвы. Правилом предписано молиться чистыми руками. В никонианской или новообрядческой Церкви подрушники отсутствуют. Нет у них практически и земных поклонов. Там это отмерло. Однажды никонианский священник, с которым я беседовал, удивляясь и восхищаясь, спросил меня: «Я одного только понять не могу, как вы через все эти гонения подрушники пронести смогли?!»
Вот этот-то подрушник мне и нужен. Бабушки смотрят и ждут, спрошу ли я его у них. Пришлось спросить. Сразу принесли, дают два подрушника, каждая свой. Они их уже приготовили и только ждали, чтобы меня проверить, настоящий ли я старообрядец. Вот так здесь всё
Покончив с молитвой, я вышел во двор, где уже давно сварена каша и кипит на костре чай. Н.П. Пролецкий показывает мне пустой целофановый пакет, в который мы с вечера завернули хлеб. Все-таки лошадь достала его ночью и съела, как тщательно мы его ни прятали. А вот два огурца, которые были в этом пакете, остались нетронутыми.




Все собираются к завтраку. Прибегает и Эльвира – она уже успела написать этюд. Я даже удивился. Вот талант! Да как здорово!
Едим кашу, пьем чай. С нами сидит у костра и Васса. Но вот совершенно неожиданно для меня приходит Максимила, несет две крюковые книги: Октай и Обиход. Сдержала-таки своё слово.
– Ну, давай споем, Александр.
– Давай споем.
Мы поем – все слушают. У Максимилы приятный голос, и пение она знает хорошо. Я понял, почему она вчера на мое предложение спеть так хитро улыбнулась… Соревнование наше идет нормально, Максимила гоняет меня по Октаю, как школьника на экзаменах, но все усилия напрасны, «зашить» она меня не может.
Покончив с Октаем, беремся за Обиход. Кто кого тут «зашивает», я даже не знаю. Вырос я на клиросе, и всё это мне известно с сорок шестого года. Напев тоже одинаков. Но тут Максимила, открыв книгу на последней странице, берет рукописный лист, вложенный туда, и говорит:
– Ну, давай теперь, Александр, споем «Достойно» по-гречески.
Так вот где, оказывается, скрыта изюмина! Такого я не ожидал.
Какие молодцы все-таки старообрядцы! Через огонь и воду прошли. Всё сохранили. И книги, и пение, и погласицу. А эти книги, неведомо откуда принесенные, неведомо кем написанные, через какие горнила гонений прошли – и живы! Их спасали, рискуя жизнью. За них умирали, «не моргнув глазом и ничтоже смутяся». И донесли до наших дней. Все они одинаковы в текстах — и в Москве, и в этом далеком крае, таежном захолустье на Туве.




Но вернемся к пению. Максимила смотрит на меня вопросительно, и я понимаю ее чувства. Вроде того: «Ну, как?»
В церкви иногда поют по-гречески ради традиции, и то это бывает в большинстве случаев при служении епископа. А мы, старообрядцы, епископами не набалованы. «Достойно» же по-гречески я никогда не пел. Но текст написан и бояться нечего. Поем! И оба этому рады! Все мы здесь старообрядцы, и это наша высокая культура!
Больших же праздничных стихер мы не пели. Не дошло до этого. Напелись оба досыта.
Лев Степанович спрашивает Максимилу:
– Ну, как?
– Александр – он человек грамотный. Крюки знает хорошо. Только крюк и статию не выдерживает, а переводку поет правильно.
Я тоже в долгу не остался, сказал, что в церкви всё поют несколько побыстрей и что, если бы мы так редко пели, всенощная шла бы семь часов...
Неожиданно к нам подходит человек в резиновых болотных сапогах и говорит, что приехал за нами. Вот досада: не успели как следует познакомиться, а уже уезжать надо.
Прощаясь с Максимилой, я подарил ей наши церковные календари за два года. В них, кроме фотографий, – история старообрядчества. Максимила в церкви никогда не бывала, и понятие о ней у нее самое примитивное. Она крайняя безпоповка. И даже убеждала меня:
– Не ходи, Александр, в церковь. Погибнешь! Последние времена наступили. Церковь убежала в горы, в мiре уже правит антихрист и теперь надо только псалтирь читать…
Написала Максимила письмо митрополиту Алимпию, основная мысль которого состоит в том, что она не принимает вновь поставленных митрополитов, архиепископов и епископов, что всё священство уже погибло и вновь его теперь не восстановить.



Настоятельница Чёдуралыгского скита мать Максимила. Рисунок Эльвиры Мотаковой.

Жалко мне Максимилу. Неправильны ее взгляды. Как убеждать таких людей, как она и не знаю. Каким даром слова нужно обладать? Где об этом написать, чтобы люди смогли прочесть и поверить? Господи, помоги! Погибает в Сибири множество народа, не окормленного Церковью!
Прощаясь с Малым Чёдуралыгом, мы пошли посмотреть местную достопримечательность – водяную мельницу, работающую на небольшом ручье. Впервые встречаю такую игрушечную мельницу. И ведь живая, рабочая мельница, чуток не с человеческий рост. Всё там есть: желоб для подачи воды от ручья с задвижкой, бучило и водяное колесо и жернова с ситом. Диаметр жёрнова всего-то 40 сантиметров! Ох, и смекалист русский народ!
Но, пора! Давно нас ждет лодка. Идем лугом к Каа-Хему, до него километра полтора. Нас провожают.
Подходим к стене темной тайги, из которой совершенно неожиданно навстречу нам выходят два молодых мужика. Поздоровались и прошли мимо. Бороды огромные, черные. Глаза острые, внимательные. На головах конусные шляпы, в руках деревянные вилы-тройчатки. Идут метать стога.




И до чего всё ладно и красиво в их облике. До сих пор они стоят перед глазами. Что же им придает такую красоту? Конечно же борода. Если их побрить – и не заметишь.
А я-то думал, что уже всех видал. Да, старообрядцы здесь – люди очень осторожные.
Не добьешься от них ни имен, ни сведений. Доходит до смешного: забывают, как отцов звали. «А как тебя зовут?» – «Не помню». Только и услышишь от них три «нет»: не слышали, не видели, не знаем. Очень интересная формула. Знать, неспроста она здесь родилась. Выработана она была человеческими страданиями, великую чашу которых эти люди испили не только в старое, но и в наше время.



Продолжение следует.
Tags: Бумаги из старого сундука
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments