sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ГРИГОРИЙ РАСПУТИН И ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ (1)




Очерк «Чисто ли око твое? Г.Е. Распутин в восприятии В.В. Розанова» впервые (cо всеми надлежащими ссылками на источники и литературу) был опубликован в 2011 г. в нашем сборнике «Ждать умейте!».Настоящая дополненная публикация сопровождается многочисленными иллюстрациями.


«Чисто ли око твое?» (начало)


«…И я не поручусь, что там, в углу, не поблескивают очки Розанова и не клубится борода Распутина…»
Анна АХМАТОВА.


В феврале 1914 г. в петербургской типографии Ф. Вайсберга и П. Гершунина была отпечатана книга, как писали в то время, «ясновидца пола», В.В. Розанова «Апокалипсическая секта. (Хлысты и скопцы)». Большая часть ее была напечатана ранее в виде газетных статей. Посылая ее о. Павлу Флоренскому, автор подчеркивал, что это, «в сущности, юношеская книга».
«Вашу книгу о скопцах и хлыстах только перелистывал, – писал в ответном письме о. Павел. – Но мне чувствуется, что это книга – лишь 1-ая глава большого сочинения. Как будто Вы располагали простроить здание во много этажей и стали рыть соответствующий фундамент, а потом вдруг ограничились первым и наскоро покрыли его крышей. Кажется мне, что этот первый этаж – идиллический момент хлыстовства.
Однако в хлыстовстве есть нечто страшное – ползучее, интрижное, шипящее по углам, безличное и могучее. Это у Вас намечается, но почему-то не договаривается. Помните Писемского? У него вот масонство анекдотически-идиллическое. Ну, а у Мельникова-Печерского хлыстовство страшное. У Андрея Белого в “Серебряном голубе” оно тоже страшное. Вот это–то страшное хлыстовства, Вами слегка намечаемое, кажется, Вами не чувствуется, и книга оказывается без наиболее выразительной части своей. Однако, то, что есть – конкретно жизненно, скажу более, для изучения религиозных явлений жизни незаменимо».



Издательская обложка книги В.В. Розанова «Апокалипсическая секта (хлысты и скопцы)», вышедшая в 1914 г. в Петербурге.

11 марта из Сергиева Посада пришло еще одно письмо: «Дорогой Василий Васильевич! Кажется, второпях я взял неверный тон относительно Вашей книги “Апокалипсическая секта”. Не то, чтобы я отказывался от своих слов, но я, не прочтя ее, не оценил ее положительных сторон. Статья о “сибирском страннике” поразительна по художественной живости и по меткости наблюдений. Здесь, как и в “поездке к хлыстам”, наиболее поражает то, что Вы из “ничего” умеете делать так много. Ни одного грубого факта, ни одного анекдота, – а основное правило фотографов “centrer le centre” [центрировать центр (фр.).] выполнено в совершенстве».



Эту же главу («О “Сибирском Страннике”», специально написанную для книги и датированную автором 1913 г.) особо отметил в опубликованной в мае в журнале «Богословский вестник» рецензии и.д. доцента по кафедре истории и обличения русского сектантства в Московской Духовной академии А.В. Ремезов.
«Для читателя, не интересующегося “корнями”, – отмечал Александр Васильевич, – не менее интересной покажется сама по себе статья о “Сибирском страннике”, “имя которого теперь на устах всей России”, и судьба которого, действительно, столь загадочна, что сколько бы ни писали о нем, все будет мало. […] Все это обещает новой книге В.В. Розанова самое широкое распространение, чего мы от души желаем ей…»
Итак, В.В. Розанов поставил личность Г.Е. Распутина в хлыстовской контекст, что, как мы уже не раз писали, было делом обычным среди русской интеллигенции начала ХХ века.
Даже первую свою жену, великолепную «Суслиху» (последнюю любовь Ф.М. Достоевского Аполлинарию Прокофьевну Суслову, жениться на которой писатель, однако, не стал из-за ее вздорного характера), Василий Васильевич пытался рассматривать под этим углом. Не уставая восхищаться ею и 35 лет спустя, он полагал ее «по стилю души совершенно не русской, а если русской – то раскольницей бы, “поморского согласия”, или еще лучше – “хлыстовской богородицей”».



Аполлинария Прокофьевна Суслова (1840–1918) – в 1861-1866 г. возлюбленная Ф.М. Достоевского, а в 1880-1887 гг. супруга В.В. Розанова. Разница в возрасте (при заключении брака ей было 40, ему –24) и взбалмошный характер превратили семейную жизнь в кошмар. Она дважды уходила от Розанова, но когда тот, наконец, нашел женщину, которую он полюбил, она в течение 20 лет не давала ему развода. Аполлинария скончалась в 1918 г. в возрасте 78 лет. Годом позже умер Розанов, незадолго до смерти писавший о ней: «С ней было трудно, но ее невозможно было забыть».

«…Розановский половой мистицизм, – справедливо пишет современный исследователь его жизни и творчества В.А. Фатеев, – представлял собой нечто особое и оригинальное в литературе начала века, он вполне органично укладывается в общую атмосферу культуры Серебряного века с его преобладающим интересом к Эросу».
Еще в 1911 г. один из критиков утверждал, что в писаниях В.В. Розанова Г.Е. Распутин нашел «интересное философское и религиозное основание для своей деятельности».
И не только в книгах и статьях Василия Васильевича.
О том, как конструировала, моделировала миф о Распутина еще ДО его появления «богоискательская» интеллигенция серебряного века, кое-что можно найти в мемуарах Андрея Белого.
В феврале 1909 г. писатель уехал в село Бобровку Тверской губернии, и там, «по настоянию Гершензона, засел за первый роман» свой – знаменитый впоследствии «Серебряный голубь».



Михаил Осипович Гершензон (1869–1925) – литературовед, публицист и переводчик.

«…Материал к нему собран, – писал позднее Андрей Белый, вспоминая о том, как он приступил к написанию романа, – типы давно отлежались в душе».
О том, что это были за «материалы», писатель тут же и сообщает: «…эротика и огарочничество […], разливаясь в интеллигенции, были почвой появления хлыстовской эпидемии в столицах; я имел беседы с хлыстами; я их изучал и по материалам (Пругавина, Бонч-Бруевича и других)».



Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев, 1880–1934).

Кроме М.О. Гершензона, к написанию романа А. Белого, по его собственному признанию, подтолкнули еще два обстоятельства. Во-первых, его «обостренный интерес к религиозным искателям из интеллигенции и народа». Во-вторых, «в романе отразилась и личная нота, мучившая меня весь период: болезненное ощущение “преследования”, чувство сетей и ожидание гибели; […] объективировав свою “болезнь” в фабулу, я освободился от нее; может быть, часть “болезни” – театрализация моих состояний…»
И далее (вполне откровенно) о своей «заслуге»: «“Серебряный голубь” […] удачен в одном: из него торчит палец, указывающий на пока еще пустое место; но это место скоро займет Распутин». «…Я услышал распутинский дух до появления на арене Распутина; я его сфантазировал…» И в другом месте о романе, в котором, как он считал, «подслушан» Распутин: «…Герой моего романа “Серебряный голубь” – столяр Кудеяров, полуэротик, полуфанатик, – не отображает точно секту хлыстов; он был сфантазирован; в нем отразился пока еще не видный Распутин, еще не появившийся в Петербурге».



Обложка П.С. Уткина первого отдельного издания романа Андрея Белого «Серебряный голубь. Повесть в семи главах». Москва. Книгоиздательство «Скорпион». 1910 г.

Вот так: смоделировали личину, а потом и ну натягивать на человека, на которого еще и злобились за несоответствие своим фантазиям. Так что, не «подслушанный» и не «предугаданный» то был образ, а кое-как слепленный по мерзкому подобию своему.
Итак, условное слово (имя) было произнесено: ХЛЫСТ – оставалось дождаться подходящей фигуры на эту роль. Еще «по шумерским представлениям, то, что “не имеет имени”, не существует. “Назвать по имени”, “дать имя” – значит вызвать к жизни» (Оппенхейм А. Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации. М. 1990. С. 126). Заметим, что проблема Имени (в самом широком понимании этого слова) – один из нервов мiровой и русской богословской и философской традиций.
Между прочим, пик споров об Имени пришелся как раз на последний мирный для России год – 1913-й. И ныне эта проблема – не разрешенная тогда – стоит перед нами в виде одной из ее многочисленных граней – вопроса об ИНН.
Толковали и писали о влиянии имени на нарицаемого(о. Павел Флоренский). И уже не выходило по народной поговорке: Хоть горшком назови, только в печь не ставь. Выходило по-иному: Назвался груздем – полезай в кузов. И даже не так: Назвали (!) груздем – полезай в кузов.
Далее же (после сфантазированного «Серебряного голубя») – и пошло и поехало: «лжепророк», «истинный вдохновитель революции» (С.Н. Булгаков), «оракул императорской четы» (М.В. Родзянко), «царский гад» (В.Б. Лопухин), «распутинствующий царь», «хлыстократия» (С.Н. Булгаков).
Говорили (князь Е.Н. Трубецкой): «Россией правил бес <посредством Распутина>…»
Богохульно перефразируя Евангелие, за что ранее полагалась тяжелая епитимия, возвещали: «Распутин роди Питирима, Питирим роди Штюрмера…»
Самое печальное, что этим занимались не только люди мiрские, но и из духовного звания, и не только до, но и после революции, так ничего не поняв и ничему не научившись. «Распутин роди революцию, – говорил, видимо, довольный своим остроумием о. Владимiр Востоков, – революция роди Керенского, тоже еврея и масона, Керенский роди двойню: Лейбу Бронштейна и Ленина, двойня роди анархию, а анархия роди монархию. Только монархии две бывают – одна из них под красной звездой соломоновой».

Многие из мифов, получивших ныне, в лучшем случае из-за всегдашних наших лени и нелюбопытности, в худшем – из-за нахальной самоуверенности или лакейства («Мы Распутина не знаем и знать не хотим, но вот что, милые, вам скажем…»), постоянную прописку на страницах литературы серьезной и не очень, – создавались и распространялись в начале ХХ века в столичных салонах, имели хождение среди городской интеллигенции, являясь ярким свидетельством духовной деградации этих людей и всего русского общества того времени.
Закономерно, что именно те, кто сочиняли, слушали и передавали дальше все эти примитивные и крайне невежественные байки, с восторгом приветствовали сокрушившую Императорскую Россию «великую и безкровную», с первых же дней открывшую широкую дорогу всему этому «фольклору городской интеллигенции» на страницы прессы и книг-однодневок, выходивших без счета, стыда и совести.
Закончилось всё, как известно, всеобщим крахом.
На прошедшем в Белграде в марте 1936 г. организованном Союзом русских журналистов и писателей собрании, посвященном памяти скончавшегося А.И. Гучкова, П.Б. Струве нашел в себе мужество прямо заявить: «Пора понять, что русская революция вовсе не была неизбежной; пора, наконец, откровенно сознаться, что произошла она только благодаря роковой ошибке интеллигенции, благодаря ее перепугу перед созданным ею же призраком Распутина, на самом деле вовсе не таким страшным; благодаря глупым ее легендам о Государе и Государыне».



Титульный лист первого издания романа Андрея Белого «Серебряный голубь».

Однако мы слишком забежали вперед, а потому вернемся ко временам «Серебряного голубя» Андрея Белого.
Была тогда еще одна весьма своеобразная фигура: Валентин Петрович Свенцицкий (1879–1931).
Отец его был поляк-католик, мать – православная.
В 1905 г. В.П. Свенцицкий вместе с С.Н. Булгаковым создали Московское Религиозно-философское общество. При этом «религиозное проповедничество всё больше соединялось у него с критикой государства и Церкви. Выступая крайним либералом в политике, Свенцицкий в то же время бичевал пороки общества, призывая к религиозному очищению, умерщвлению плоти».
В том же 1905 г. совместно с В.Ф. Эрном В.П. Свенцицкий учредил т.н. «Христианское братство борьбы». «Братство считало необходимым отстаивать созыв Учредительного собрания и идею демократической республики. Предлагалось в корне уничтожить языческое отношение к власти, т.е. к Царю как к Помазаннику Божию».
(105 лет спустя эту идею об «Учредительном собрании», пусть и в иных обстоятельствах, озвучил тогдашний глава синодального Отдела по взаимоотношениям Церкви и общества Московского Патриархата протоиерей Всеволод Чаплин. Выступая на круглом столе 7 ноября 2010 г. на выставке «Православная Русь» в Москве он предложил созвать Учредительное собрание. «Независимая газета». 2010. 8 ноября).
В феврале 1905 г., по свидетельству Андрея Белого, друзья-борцы попытались протащить через столичных «богоискателей» «обращение к “епископам”, написанное Свенцицким (у Мережковских)». По словам того же мемариста, Свенцицкий «хотел самолично явиться в Синод, чтобы бросить эту духовную бомбу в “отцов”».
Дело, однако, не выгорело. В.В. Розанов, «блистая очками», «осведомился пребрезгливо»:
– Свентицкий… Поляк вы?
– Эрн – немец?
– По происхождению – да.
– Поляк с немцем.
Одновременно в университетских аудиториях на Моховой в Москве В.П. Свенцицкий ставил перед «власатыми» студентами «проблему»: «ходить с бомбой на генерал-губернатора иль – не ходить?»:
– Эта бомба – небесный огонь, низводимый пророками, соединившими веру первохристианских отцов с протестующим радикализмом Герцена!
«…Бывало, так шарахнет по нервам: картавыми рявками, – вспоминал Андрей Белый, – он ожидает наития; а – запах от ног. Курсистки же – в священном восторге! […] Свентицкий взлетит; и, бодаясь мохрами, как забзыривший бык или хлыст [sic!], вопия, рубя воздух рукой, прикартавливая и захлебываясь… […] …Он бил “козырем” по женским курсам, студентам, стареющим барынькам, ветеринарам и преподавателям даже: взяв в шуйцу как бы динамитную бомбу, в десницу взяв крест, их скрещал, как скрещает дикирий с трикирием золотоглавый епископ; слияние бомбы с крестом – личный-де опыт его; с бомбою он стоял-де, кого-то подкарауливая; не мог бросить-де: ему-де открылось, как Савлу, что – бомбой небесной пора убивать губернаторов; так видение бомбы, спадающей с неба молитвами нашими, он проповедовал. […] Огонь низводящие, или “правдивец”, Свентицкий […], Эрн […], – доказывали, что “огонь” низводить весьма просто, коли – деньги есть, шрифты куплены и прокламации с черным крестом напечатаны; несколько шалых эсеров, да барышни с курсов Герье, да какие-то раздираемые противоречиями полубомбисты, да несколько батюшек внимали песне Свентицкого. Не видели: корень всему – психопатология […]; и – ложь, ложь! Почитатели принимали подлог».
Тот же Андрей Белый вспоминал, как В.П. Свенцицкий «организовывал диспут; на нем он, как опытный шулер, имеющий крап на руках, – бил за “батюшкой” “батюшку”; […] тащили в собранье приходского “батюшку”; тот, перепуганный, рот разевал: никогда еще в жизни не видывал он Самуила, его уличающего в том, что “батюшка” служит в полиции; пойманный на примитивнейшем либерализме, “батюшка”, ошарашенный, с испугу левел. […] …Механикой трех-двух для “батюшки” ехидных вопросов, изученных перед зеркалом, “батюшке” “мат” делал он; мат заключался в прижатии к стенке; и в громоподобном рыкании: к аудитории: – Видите, отец Владимiр Востоков отрекся от Бога!»
Чиновник Св. Синода и участник Религиозно-философских собраний В.А. Тернавцев заявлял: «Сущность действий Свенцицкого на слушателей в том, что он гипнотизер…» «Ложный пророк, на гипнозе работающий», – утверждал Андрей Белый. (Не правда ли, знакомые всё мотивы?..)
«Кто слышал его, тот поймет, – писал в “Московских ведомостях” о перспективах деятельности Свенцицкого Н.В. Никольский, – что через 2-3 года эта немощная фигура, с горящими как уголь глазами, с напряженным властным голосом будет лозунгом для безумных последователей. Революционный психоз заразителен, – а при религиозном изуверстве особенно».



В 1917 г. В.П. Свенцицкий был рукоположен во священника. За борьбу с обновленчеством отправлен в ссылку. После публичного отказа подчиниться митрополиту Сергию (Страгородскому) в 1928 г. (после Декларации) был вновь сослан. Перед смертью покаялся, воссоединившись с Матерью-Церковью.

В 1908 г. в Петербурге вышел скандальный роман В.П. Свенцицкого «Антихрист. Записки странного человека».
«Образ автобиографического героя романа-исповеди, – отмечают современные исследователи, – произвел шокирующее впечатление на читателей. “Странный человек”, от лица которого ведется повествование, как будто искренне кается в своих грехах, но в то же время это исповедь как бы не самого автора, а его двойника […], которое есть не что иное, как …воплощение антихриста. […]
Болезненные эротические фантазии и приправленные ницшеанством рефлексии героя […], в которых явно присутствует отсвет собственных аморальных поступков и циничных мыслей авторов, получают какое-то зловещее по своему реализму художественное воплощение. Понятия Добра и зла в книге, где повествование ведется от лица антихриста, естественно, полностью смешаны и перепутаны, а мiр предстает перед читателем искаженным и в то же время “вывернутым” в двусмысленной игре фантазии и реальности.
Однако, по мысли автора, изображая “эту погань и грязь”, он как бы восстал на нее, победил в себе этот образ, и таким ярким описанием антихриста в себе он не только “исповедуется” в своих грехах, но также предупреждает мiр о реальности прихода антихриста, о том, что “зло воцаряется в современную эпоху”. Апокалипсическое видение мiра со стороны антихриста – это нечто уникальное в мiровой литературе, другие художественные произведения подобного рода нам неизвестны. […]
Роман оказался в каком-то смысле действительно исповедью и приоткрыл завесу над некоторыми неблаговидными поступками самого автора. […] Так, автор с поражающей откровенностью поведал о том, как обманывал своего доверчивого друга-апокалиптика (за этим образом легко узнается Эрн; какие-то черты, видимо, были взяты и у С. Булгакова) […] Реальные события стояли и за рассказом о садистском обращении героя со своей невестой…»
«Эрн был книгой – убит, а Булгаков – раздавлен», – свидетельствовал Андрей Белый.
Выход романа и последовавшее 17 ноября 1908 г. исключение его автора из Московского Религиозно-философского общества способствовало его сближению с совратившимся в старообрядчество евреем-выкрестом епископом Михаилом (Семеновым) и священником-расстригой Ионой Брихничевым, организовавшими религиозное движение «Голгофских христиан».
Органом их печати стала выходившая в 1910-1912 гг. в Москве газета «Новая земля», активно высказываясь в пользу Бейлиса, против обвинений евреев в ритуальных убийствах и за уничтожение черты оседлости. Одновременно В.П. Свенцицкий написал несколько разоблачительных статей, направленных против Г.Е. Распутина. Последнего он никогда в жизни не видел, но щедро наделил выдуманными им чертами.



Протоиерей Валентин Свенцицкий в ссылке. 1928 г.

«Темпераментный, одаренный чувством слова, – пишут об авторе “Антихриста” специалисты-филологи, – Свенцицкий обладал уникальной способностью увлекать, вести за собой аудиторию. При заурядной внешности он тем не менее притягивал к себе барышень, особенно нервического склада. Запутавшись в конце концов в многочисленных любовных историях, Свенцицкий погряз в грехах, но продолжал с прежним неистовством проповедовать аскетизм. […]
В этих своих сложных отношениях, не лишенных элемента психопатологии, он и пожелал “исповедаться” перед читателем. Однако книга производит не просто неприятное, даже отталкивающее впечатление: читателя не оставляет ощущение, что автор почти бравирует своей греховностью, рассуждая, видимо [sic!], в духе уже маячившего на горизонте Распутина, что только греша и раскаиваясь можно стать праведником».
Таким образом, еще раз подтверждается не раз нами ранее высказываемая мысль о том, что русская интеллигенция начала ХХ века, и прежде всего богоискательская, творила мифический образ Распутина по образу и подобию своему; причем задолго до того как о нем стало известно в обществе что-либо достоверное. Тем самым мифотворцы перелагали свои собственные грехи на плечи сибирского мужика.



Продолжение следует.
Tags: Спор о Распутине
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments