sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (23)


Портрет В.Н. Воейкова работы В.С. Сираева. Средняя школа № 10 в городе Каменка Пензенской области.
Владимiр Николаевич Воейков (1868–1947) – генерал-майор Свиты Его Величества. Последний Дворцовый комендант (с 24.12.1913). Принадлежал к ближайшему окружению Царской Семьи. Был женат на дочери министра Императорского Двора и Уделов В.Б. Фредерикса, Евгении Владимiровне, бывшей фрейлине Ея Императорского Величества, с которой Царица-Мученица в годы ссылки находилась в переписке. После февральского переворота насильственно разлучен с Царем в Ставке.



Арест Дворцового коменданта


«7-го марта, – писал впоследствии генерал В.Н. Воейков, – мы приехали около двух часов утра в Вязьму, где мы должны были пересесть из скорого московского поезда в поезд, шедший на Тулу. При выходе из вагона я увидел взвод солдат бородачей – как их называли – “дядей”; на платформе же станционное начальство было видимо чем-то очень озабоченно. Вскоре ко мне подошел начальник станции Розанов: очень симпатичный старичок, весьма вежливо сообщивший мне, что им получена от министра юстиции Керенского телеграмма с приказанием меня арестовать и экстренным поездом спешно доставить в Москву. В экстренном поезде, в котором под начальством прапорщика должен был и ехать взвод бородачей, кроме меня, еще оказался арестованным полковник Пороховников, страшно волновавшийся и всем объяснявший, что он – староста Успенского собора в Москве.
Впоследствии оказалось, что Керенскому со Ставки было сообщено, что я еду не один, а с полковником… Арестовали бедного старосту вместо сопровождавшего меня подполковника Г.А. Таля, с которым мне пришлось невольно расстаться. Он поехал в Петроград, а меня повезли в Москву. […]
Около 9 часов утра наш экстренный поезд остановился в Москве у Царского павильона Александровского вокзала. В этом месте платформа разделена решеткой, за которой стояла большая толпа народа; а впереди, около поезда, было человек десять юнкеров во главе с офицером и начальником движения Александровской дороги, действительным статским советником Чурилевым, инженером путей сообщения. […] …Вероятно, в целях снискания популярности, жестикулируя и что-то объясняя публике, [он] все время показывал на вагон, в котором я находился.



В.Н. Воейков, в период, когда он командовал Лейб-Гвардии Гусарским полком (1906-1913).

Офицер вошел в вагон. Это был присяжный поверенный Солодовников, в офицерской форме, с штабс-капитанскими погонами. Представившись мне очень корректно, он сказал, что командирован командующим войсками Московского военного округа полковником Грузиновым для сопровождения меня к нему в штаб на допрос. Я вышел за ним из вагона. Толпа загудела. Меня окружили юнкера и мы направились к выходу через Царский павильон. Проходя мимо Чурилева, стоявшего впереди гудевшей толпы и увидев нахальное выражение его лица, я посмотрел ему в глаза, махнул рукой и плюнул… Этого никто не ожидал. Стоявшая впереди публика расхохоталась; а мой обличитель, хотя и побагровел от злости, но ничего не мог сделать с арестантом, окруженным добрым десятком вооруженных юнкеров.
Посадив меня в автомобиль, с юнкерами на сидениях и на подножках, меня повезли на Арбат в помещение кинематографа около ресторана “Прага”, где в то время находился революционный штаб округа. […] Через несколько минут с лестницы, находившейся в правом углу против входа, начали сбегать офицеры. […] Какой-то полковник, решив, что ему, как старшему в чине, необходимо себя в чем-нибудь проявить, обратился ко мне со словами: “А, это – изменник Государя”. По старой командирской привычке, я махнул над головою левой рукой и, воспользовавшись минутой воцарившегося молчания, во всеуслышание ответил ему: “Желаете видеть изменника Государя – потрудитесь подойти к зеркалу”. (А зеркал там было много: почти в каждом простенке.) Произошло замешательство.
Из задних рядов стоявшей против меня толпы вышел совершенно незнакомый мне большого роста инженер путей сообщения с длинной русой бородой; протянув мне руку, он сказал: “Гражданин Воейков, дайте Вашу руку”. – “Извольте”, – ответил я, и мы обменялись рукопожатием. В толпе раздались голоса офицеров: “Как вы можете подавать ему руку?” Инженер сказал: “До осуждения народным судом он – равноправный со всеми нами гражданин”. После этого инцидента Солодовников заявил мне, что командующий войсками сейчас занят, и что я должен отсюда уехать. Мы направились к выходу, причем часть офицеров провожала меня до улицы, выкрикивая всевозможные дерзости. […]
Мы сели в автомобиль и поехали в Анастасьевский переулок, в дом, где помещалась ссудная казна. Во дворе оказалась гауптвахта. Я был единственным из арестованных. […]



С супругой у дома командира Лейб-Гвардии Гусарского полка.

Не успел я кончить обеда, как приехала комиссия, состоявшая из генерала военного юриста, военного врача и нескольких господ в штатском. Они были украшены красными розетками с длинными лентами. Войдя в мое помещение, комиссия расселась и объявила, что по поручению командующего войсками должна произвести мне допрос. Руководителем комиссии был давно не стригший волос военный врач – как у нас в корпусе называли – мохноногий господин. Он все время подсказывал генералу юристу те пункты, которые, по его словам, необходимо было выяснить для общественного мнения; вынимая от времени до времени из кармана газету, он из нее черпал данные для своих вопросов. Дело заключалось в том, что, по мысли возникших общественных организаций Москвы, необходимо было путем моего допроса выяснить подробности распространенного прессою сообщения, будто бы в момент, когда до сведения Его Величества дошло известие о начавшейся революции, я доложил Государю: “Теперь остается одно – открыть немцам Минский фронт. Пусть германские войска придут для усмирения этой сволочи”. Мне не представило особого труда им объяснить, что в силу создавшейся вокруг Государя Императора в последние февральские дни обстановки, не представлялось ни малейшей возможности сообщить в прессу результаты какого бы то ни было совещания; в те дни совещания вообще никакого не было; а если бы даже таковое и состоялось, то происходило бы оно без свидетелей: следовательно, все выдаваемое газетами публике за достоверные сведения, было ничем иным, как очередною клеветою.



Почувствовав, что после моего объяснения неловко продолжать разыгрывать комедию обвинения в не существовавших преступлениях, члены комиссии стали постепенно исчезать, так что заканчивали мой допрос генерал-юрист и один молодой человек, назвавшийся товарищем прокурора; он вел журнал и попросил меня его подписать.
На смену с апломбом вошедшей и скромно удалившейся комиссии появился господин с портфелем. “Что вам угодно?” – спросил я его. Он мне отрекомендовался следователем по чрезвычайно важным делам, получившим от министра юстиции предписание объявить мне причину моего ареста, которая, согласно закона, должна быть сообщена арестованному в течение первых 24-х часов. По его словам, основанием для ареста оказалась статья 126-я Уголовного уложения. На мой вопрос о содержании этой статьи, следователь со сконфуженным видом заявил, что она касается лиц, обвиняемых в действиях, имеющих целью ниспровержение существующего строя. Посмотрев на него, я с улыбкою спросил, не ошибся ли он в выборе статьи, так как эту, казалось бы, я скорее мог применить к нему, чем он ко мне. На это он растерянно ответил, что по службе иногда приходится поступать против своего желания.
Впоследствии мне удалось узнать фамилию господина с портфелем. Это был В.В. Соколов, исполнявший предписание министра юстиции, переданное ему Чебышевым, прокурором Московской судебной палаты. С наступлением революции Чебышев направил свой юридический опыт на выискивание в угоду восходящей тогда звезде – А.Ф. Керенскому данных для обвинения слуг того самого строя, с которым была связана его карьера.



Великий Князь Николай Николаевич, в бытность его Верховным Главнокомандующим, и Свиты Его Величества генерал-майор Воейков.

После Соколова вновь появился тучный плац-адъютант, заявивший, что министр юстиции меня приглашает ехать с ним сегодня в Петроград. […]
Около 10 часов вечера… плац-адъютант повез меня в автомобиле на Николаевский вокзал. Находившаяся на вокзале толпа, через которую я проходил, не выражала по моему адресу гнева народного, и я совершенно спокойно достиг вагона министра юстиции, оказавшегося спальным вагоном I класса, одно из отделений которого было оставлено мне, а в соседнем находился часовой для наблюдения за мной.
Прошло около часа времени […]




– Ваша фамилия, – услышал я обращенный ко мне вопрос бритого штатского, стоявшего в дверях моего купе.
– Я – Воейков, – ответил я, – а Вы кто такой?
– Я – Керенский.
– А, Александр Федорович, – сказал я ему, – очень рад познакомиться.
Тон генерал-прокурора Сената сразу перешел с очень напыщенного на совершенно простой.
– Я хотел бы с Вами побеседовать, – заявил он мне, – и потому попросил Вас ехать со мною в поезде.
Немного спустя он вернулся ко мне в купе, где мы с ним провели несколько часов в беседе, главной темой которой была Царская Семья и войско. Я высказал ему свой взгляд, что всё, сделанное как против Царской Семьи, так и с целью подорвать дисциплину в войсках, в скором времени неминуемо приведет к полному крушению устоев, на которых может удержаться власть в нашем отечестве. […]
Впоследствии до меня дошли слухи, что Керенский, воспользовавшись отсутствием свидетелей нашего разговора, сообщил представителям прессы, будто бы я критиковал Государя и Государыню.

(Этой клевете тогда поверили многие. «“Утро России”, московская газета, – записал в дневник отставной генерал Ф.Я. Ростковский. – […] Обращает на себя внимание статья “Последние часы царствования Николая II перед отречением”. Эту статью, без ужаса и отвращения к Воейкову, Нилову и другим, близким к Николаю II лицам, читать нельзя. До какой степени подлыми людьми был окружен Николай II, до какой степени они Его обманывали…» – С.Ф.)


Командир Царского Конвоя граф А.Н. Граббе, Император Николай II, начальник Военно-походной канцелярии ЕИВ князь В.Н. Орлов и Дворцовый комендант В.Н. Воейков.

В том же вагоне ехал из Москвы Н.К. Муравьев, товарищ Керенского по партии, которого он вывез в Петроград, чтобы поставить во главе Верховной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц. Муравьев тщательно избегал в вагоне встречи со мною, Керенский же присылал своих прапорщиков, предлагая вплоть до выхода из вагона в Петрограде чая, закусок и пр. Все время он внешне держал себя очень любезно; по его словам, он принял решение меня арестовать только для того, чтобы оградить от гнева народного. Прощаясь на Николаевском вокзале, он сказал, что мой арест – вопрос очень непродолжительного времени; просил относиться к нему с полным доверием, добавив, что он, как министр юстиции, сделает все, чтобы мне помочь.


Супруга Дворцового коменданта Евгения Владимiровна Воейкова («Нини»), урожденная графиня Фредерикс (1867–1950).

На Николаевском вокзале, в ожидании приезда Керенского, собралась многотысячная топа, запрудившая платформы. Остановившись в дверях вагона, Керенский воспользовался случаем, чтобы произнести длинную речь; вряд ли аудитория могла следить за ходом этой речи ввиду необыкновенной быстроты, c которою говорил темпераментный оратор. Мне лично удалось запомнить только несколько фраз: “Я ездил в Москву, чтобы лично руководить задержанием бежавшего от Государя Его Дворцового коменданта генерала Воейкова, совершившего перед народом столько преступлений… я его арестовал и привез в своем поезде… он не избегнет суда… Товарищи, в моем распоряжении находятся бывшие председатели Совета министров и министры старого режима… Они ответят согласно закона за преступления перед народом… Свободная Россия не будет прибегать к тем позорным средствам борьбы, которыми пользовалась старая власть… Без суда никто наказанию подвергнут не будет. Всех будет судить гласный народный суд…” […]


Вскоре после революции В.Н. Воейков выехал в Финляндию (1919). В 1939 г. жил в Териоках. Одна из последних его фотографий (1929), сохранившаяся в финских архивах.

…Шествие мое окончилось благополучно и я, наконец, очутился в помещении караула. В караульной комнате одетые офицерами молодые люди сидели у окна за малым столом, а за двумя большими помещались солдаты, пившие чай и уничтожавшие массу хлеба. На столах лежали кучи сахара и горы нарезанного ситного. Чины караула были с красными бантами или кокардами. Лица молодых солдат выражали полное непонимание происходившего. В этой обстановке просидел я более часа, пока из Таврического дворца не прибыл украшенный красными флагами автомобиль, в котором меня повезли под охраной трех офицеров и нескольких солдат.


Могила на кладбище финского городка Kauniainen, в 10-15 километрах западнее Гельсингфорса (Хельсинки), в которой нашли упокоение граф В.Б. Фредерикс, его дочери Эмма и Евгения, а также зять – В.Н. Воейков. Фото Руди Де Кассерес.

Меня доставили в приемную коменданта Таврического дворца. […] Через несколько минут ко мне подошел, как я потом узнал, полковник Перетц […] и предложил за ним следовать. Повел он меня по залам Государственной думы, в которых лежали на полу и стояли в боевом снаряжении массы солдат. В Екатерининском зале грязь была невообразимая».


Продолжение следует.
Tags: Переворот 1917 г.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment