sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

«МАРТОВСКИЕ ИДЫ» СЕМНАДЦАТОГО ГОДА (4)


Временный исполнительный комитет Государственной думы.

1 МАРТА.
Петроград.


Один из главных виновников февральской смуты 1917 г. депутат Государственной думы П.Н. МИЛЮКОВ, начиная с первых послепереворотных дней, пытался зондировать почву для установления устраняющей традиционное русское Самодержавие конституционной монархии.
Уже 1 марта на совещании Временного комитета государственной думы с лидерами исполкома совета рабочих и солдатских депутатов он, по свидетельству Н.Н. Суханова, решительно возражал против формулировки исполкомовцев: «Временное правительство не должно принимать никаких шагов, предрешающих будущую форму правления», – отстаивая Монархию с Царем Алексеем Николаевичем при регентстве Великого Князя Михаила Александровича.
«К вечеру 1 марта, – читаем в мемуарах А.Ф. КЕРЕНСКОГО, – временный комитет лихорадочно работал над завершением правительственного манифеста [...] Большинство временного комитета Думы все еще считало само собой разумеющимся, что вплоть до достижения совершеннолетия Наследником Престолом Алексеем Великий Князь Михаил Александрович будет исполнять функции регента. Однако в ночь с 1 на 2 марта почти единодушно было принято решение, что будущее государственное устройство страны будет определено учредительным собранием. Тем самым монархия была навечно упразднена и сдана в архив истории».



Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – историк, член IV Государственной Думы, лидер кадетской партии. Масон. Публично распространял заведомо ложную клевету на Императрицу Александру Феодоровну, во многом способствовавшую перевороту. Министр иностранных дел Временного правительства.

2 МАРТА.
Петроград
.

Выступая на следующий день в Таврическом дворце П.Н. МИЛЮКОВ заявил: «Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит. Но я скажу его. Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от Престола – или будет низложен. Власть перейдет к регенту Великому Князю Михаилу Александровичу. Наследником будет Алексей». И далее: «Да, господа, это – старая Династия, которую, может быть, не любите вы, а может быть, не люблю и я. Но дело сейчас не в том, кто что любит. Мы не можем оставить без ответа и без разрешения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе, как парламентарную и конституционную монархию. Быть может, другие представляют иначе. Но если мы будем спорить об этом сейчас, вместо того, чтобы сразу решить вопрос, то Россия окажется в состоянии гражданской войны, и возродится только что разрушенный режим. Этого сделать мы не имеем права».
«Утром 2 марта, – вспоминал А.Ф. КЕРЕНСКИЙ, – выступая перед толпой в Екатерининском зале о составе временного правительства, Милюков объявил о том, что Великий Князь Михаил Александрович будет регентом и что решено установить в России конституционную монархию. Заявление Милюкова вызвало бурю негодования всех солдат и рабочих, собравшихся в Таврическом дворце. В спешном порядке было созвано специальное заседание исполнительного комитета совета, на котором на меня обрушился град враждебных вопросов. Я решительно воспротивился попыткам втянуть меня в спор и лишь сказал: “Да, план действительно таков, но ему никогда не дано осуществиться. Это просто невозможно, а потому и нет причин для тревоги».




Комментируя эти акции, историк-эмигрант С.П. МЕЛЬГУНОВ писал: «Милюкова никто не уполномачивал выносить спорный вопрос о монархии на обсуждение улицы и преждевременно разглашать то, что большинство склонно было разрешить по методу Гучкова, т.е. поставив массу перед совершившимся фактом. План этот в значительной степени был сорван неожиданным выступлением Милюкова – для сторонников монархии это была поистине медвежья услуга. Я не повторил бы, что монархия “умерла в сердце” двухсотмиллионного народа задолго до восстания в столице, как вскоре заявляло приспособившееся к господствующим настроениям суворинское “Новое время”, но это означало, что в солдатской массе, определявшей до известной степени ход событий, под напором столичных слухов и сплетен, действительно уничтожена была “мистика” Царской власти, о чем в связи с проявлениями антидинастического движения не раз говорили записки органов департамента полиции. Все это облегчало республиканскую пропаганду. Полусознательное отталкивание от монархии должно было вызвать в массе чувство боязни ответственности за содеянное... Революция, заканчивающаяся восстановлением старой Династии, в сущности превращалась в бунт, за участие в котором при изменившейся конъюнктуре могло грозить возмездие».



Вечером 2 марта, после “нервного обмена мыслей» П.Н. Милюкова, А.Ф. Керенского и Н.В. Некрасова, по свидетельству первого, они «согласились, что будет высказано при свидании только два мнения: Керенского и мое (Милюкова. – С.Ф.) – и затем мы предоставим выбор Великому Князю. При этом было условлено, что, каково бы ни было его решение, другая сторона не будет мешать и не войдет в правительство».
«После краткой дискуссии по моей инициативе, – писал о том же событии А.Ф. Керенский, – было решено предоставить Милюкову столько времени для изложения его взглядов Великому Князю, сколько он сочтет необходимым».
Что касается самого Великого Князя Михаила Александровича, то он находился в Петербурге под жестким контролем. Постоянной была его связь с председателем Думы М.В. Родзянко. В конце дня 1 марта его посетил Великий Князь Николай Михайлович и английский посол Джордж Бьюкенен.
Решение о встрече с Великим Князем было принято думцами сразу же после того, как стало известно об объявлении Манифеста Государя с отречением в пользу Брата в целом ряде воинских частей, вопреки намерениям временщиков.


3 МАРТА.
Петроград
.

«Когда Родзянко, – свидетельствует А.Ф. КЕРЕНСКИЙ, – вернулся в Думу после своего телефонного разговора с Алексеевым, мы решили связаться с Великим Князем, который, возвратившись из Гатчины, остановился у княгини Путятиной в доме № 12 по Миллионной [...] Было 6 утра, и никто не решился обезпокоить его в столь ранний час. Но в такой ответственный момент вряд ли стоило думать о соблюдении этикета, и я решил сам позвонить домой княгине».
П.Н. МИЛЮКОВ: «Свидание с Великим Князем состоялось на Миллионной, в квартире кн. Путятина. Туда собрались члены правительства, Родзянко и некоторые члены временного комитета. Гучков приехал позже. Входя в квартиру, я столкнулся с Великим Князем, и он обратился ко мне с шутливой фразой, не очень складно импровизированной: “А что, хорошо ведь быть в положении Английского короля. Очень легко и удобно! А?” Я ответил: “Да, Ваше Высочество, очень спокойно править, соблюдая конституцию”. С этим оба и вошли в комнату заседания.
Родзянко занял председательское место и сказал вступительную речь, – мотивируя необходимость отказа от Престола! Он был уже очевидно распропагандирован – отнюдь не в идейном смысле, конечно. После него в том же духе говорил Керенский. За ним наступила моя очередь. Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть – и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно временное правительство, без опоры на этот символ, просто не доживет до открытия учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений. Стране грозит при этом потеря всякого сознания государственности и полная анархия.
Вопреки нашему соглашению, за этими речами полился целый поток речей – и все за отказ от Престола. Тогда, вопреки страстному противодействию Керенского, я просил слова для ответа – и получил его. Я был страшно взволнован неожиданным согласием оппонентов – всех политических мастей. Подошедший Гучков защищал мою точку зрения, но слабо и вяло. К этому моменту относится импрессионистское описание Шульгина [...]
Я был поражен тем, что мои противники, вместо принципиальных соображений перешли к запугиванию Великого Князя. Я видел, что Родзянко продолжает праздновать труса. Напуганы были и другие происходящим. Все это было так мелко в связи с важностью момента...
Я признавал, что говорившие, может быть, правы. Может быть, участникам и самому Великому Князю грозит опасность. Но мы ведем большую игру [sic!] за всю Россию [sic!] – и мы должны нести риск, как бы велик он ни был. Только тогда с нас будет снята ответственность за будущее, которую мы на себя взяли. И в чем этот риск состоит? Я был под впечатлением вестей из Москвы, сообщенных мне только что приехавшим оттуда полковником Грузиновым: в Москве все спокойно и гарнизон сохраняет дисциплину. Я предлагал немедленно взять автомобили и ехать в Москву, где найдется организованная сила, необходимая для поддержки положительного решения Великого Князя. Я был уверен, что выход этот сравнительно безопасен. Но если он и опасен – и если положение в Петрограде действительно такое, то все-таки на риск надо идти: это – единственный выход. Эти мои соображения очень оспаривались впоследствии.
Я, конечно, импровизировал. Может быть, при согласии, мое предложение можно было бы видоизменить, обдумать. Может быть, тот же Рузский отнесся бы иначе к защите нового Императора, при нем же поставленного, чем к защите старого... Но согласия не было; не было охоты обсуждать дальше. Это и повергло меня в состояние полного отчаяния...
Керенский, напротив, был в восторге. Экзальтированным голосом он провозгласил: “Ваше Высочество, вы – благородный человек! Теперь везде буду говорить это!”
Великий Князь, все время молчавший, попросил несколько минут для размышления. Уходя, он обратился с просьбой к Родзянко поговорить с ним наедине. Результат нужно было, конечно, предвидеть. Вернувшись к депутации, он сказал, что принимает предложение Родзянки. Отойдя ко мне в сторону, он поблагодарил меня за “патриотизм”, но... и т.д.»



Великий Князь Михаил Александрович.

А.Ф. КЕРЕНСКИЙ: «В 11.00 4 (в действительности 3-го. – С.Ф.) марта началась наша встреча с Великим Князем Михаилом Александровичем. Ее открыли Родзянко и Львов, кратко изложившие позицию большинства. Затем выступил Милюков, который в пространной речи использовал все свое красноречие, чтобы убедить Великого Князя занять Трон. К большому раздражению Михаила Александровича Милюков попросту тянул время в надежде, что разделявшие его взгляды Гучков и Шульгин, вернувшись из Пскова поспеют на встречу и поддержат его. Затея Милюкова увенчалась успехом, ибо они и впрямь подошли к концу его выступления. Но когда немногословного Гучкова попросили высказать свою точку зрения, он сказал: “Я полностью разделяю взгляды Милюкова”. Шульгин и вовсе не произнес ни слова.
Наступило короткое молчание, и затем Великий Князь сказал, что он предпочел бы побеседовать в частном порядке с двумя из присутствующих. Председатель Думы, в растерянности бросив взгляд в мою сторону, ответил, что это невозможно, поскольку мы решили участвовать во встрече как единое целое. Мне подумалось, что коль скоро брат Царя готов принять столь важное решение, мы не можем отказать ему в его просьбе. Что я и сказал. Вот каким образом я “повлиял” на выбор Великого Князя. Снова воцарилась тишина.
От того, кого выберет для разговора Великий Князь, зависело, каким будет его решение. Он попросил пройти с ним в соседнюю комнату Львова и Родзянко. Когда они вернулись, Великий Князь Михаил Александрович объявил, что примет Трон только по просьбе учредительного собрания, которое обязалось созвать временное правительство.
Вопрос был решен: монархия и Династия стали атрибутом прошлого. С этого момента Россия, по сути дела, стала республикой, а вся верховная власть – исполнительная и законодательная – впредь до созыва учредительного собрания переходила в руки временного правительства».
Французский посол Морис ПАЛЕОЛОГ: «Вот, по словам одного из присутствовавших, подробности совещания, в результате которого Великий Князь Михаил Александрович подписал свое временное отречение. Собрались в десять часов утра в доме князя Павла Путятина, № 12, по Миллионной. Кроме Великого Князя и его секретаря Матвеева, присутствовали: князь Львов, Родзянко, Милюков, Некрасов, Керенский, Набоков, Шингарев и барон Нольде; к ним присоединились около половины десятого Гучков и Шульгин, прямо прибывшие из Пскова.
Лишь только открылось совещание, Гучков и Милюков смело заявили, что Михаил Александрович не имеет права уклоняться от ответственности верховной власти. Родзянко, Некрасов и Керенский заявили, напротив, что объявление нового Царя разнуздает революционные страсти и повергнет Россию в страшный кризис; они приходили к выводу, что вопрос о монархии должен быть оставлен открытым до созыва учредительного собрания, которое самостоятельно решит его. Тезис этот защищался с такой силой и упорством, в особенности Керенским, что все присутствующие, кроме Гучкова и Милюкова, приняли его. С полным самоотвержением Великий Князь сам согласился с ним. Гучков сделал тогда последнее усилие. Обращаясь лично к Великому Князю, взывая к его патриотизму и мужеству, он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя:
– Если вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно возложить на себя бремя Императорской Короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве “Регента Империи на время, пока не занят Трон”, или, что было бы еще более прекрасным, титулом в качестве “Протектора народа”, как назывался Кромвель. В то же время вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть учредительному собранию, как только кончится война.
Эта прекрасная мысль, которая могла еще все спасти, вызвала у Керенского припадок бешенства, град ругательств и угроз, которые привели в ужас всех присутствовавших. Среди этого всеобщего смятения Великий Князь встал и объявил, что ему нужно несколько мгновений подумать одному, и направился в соседнюю комнату. Но Керенский одним прыжком бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему дорогу:
– Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой.
Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой, имеющей безграничное влияние на мужа. Великий Князь ответил, улыбаясь:
– Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас здесь нет; она осталась в Гатчине.



Великий Князь Михаил Александрович и графиня Н.С. Брасова. Париж 1913 г.

Через пять минут Великий Князь вернулся в салон. Очень спокойным голосом он объявил:
– Я решил отречься.
Керенский, торжествуя, закричал:
– Ваше Высочество, вы – благороднейший из людей!
Среди остальных присутствовавших, напротив, наступило мрачное молчание; даже те, которые наиболее энергично настаивали на отречении, как князь Львов и Родзянко, казались удрученными только что совершившимся, непоправимым. Гучков облегчил свою совесть последним протестом:
– Господа, вы ведете Россию к гибели; я не последую за вами на этом гибельном пути.
После этого Некрасов, Набоков и барон Нольде средактировали акт временного и условного отречения. Михаил Александрович несколько раз вмешивался в их работу и каждый раз для того, чтобы лучше подчеркнуть, что его отказ от Императорской Короны находится в зависимости от позднейшего решения русского народа, предоставленного учредительным собранием.



Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940) – инженер, лидер левого крыла кадетской партии, депутат III и IV Государственных дум, один из руководителей Земгора. Масон. Член Верховного совета Великого Востока народов России, секретарь Верховного совета (1915). Совместно с Гучковым участвовал в попытке организации дворцового переворота. Товарищ председателя Государственной думы (5.11.1916). После переворота министр путей сообщения (2.3.1917), заместитель министра-председателя (8.7.1917). Заместитель председателя и министр финансов (24.7.1917). После октябрьского переворота активного участия в борьбе против большевиков не принимал. Под фамилией Голгофский работал в кооперации. Опознан и арестован (1921). После встречи с Лениным отпущен (май 1921). Работал в биржевом комитете и потребкооперации. Несколько раз арестовывался. В последний раз в 1939 г. по обвинению покушения на жизнь Ленина в 1918 г. Расстрелян.

Наконец он взял перо и подписал. В продолжение всех этих долгих и тяжелых споров Великий Князь ни на мгновенье не терял своего спокойствия и своего достоинства. До тех пор его соотечественники невысоко его ценили; его считали человеком слабого характера и ограниченного ума. В этот исторический момент он был трогателен по патриотизму, благородству и самоотвержению. Когда последние формальности были выполнены, делегаты исполнительного комитета не могли удержаться, чтобы не засвидетельствовать ему, какое он оставил в них симпатичное и почтительное воспоминание. Керенский пожелал выразить общее чувство лапидарной фразой, сорвавшейся с его губ в театральном порыве:
– Ваше Высочество! Вы великодушно доверили нам священный сосуд вашей власти. Я клянусь вам, что мы передадим его учредительному собранию, не пролив из него ни одной капли».



Отказ Великого Князя Михаила Александровича от восприятия власти.

В.В. ШУЛЬГИН: «Посредине [...] в большом кресле сидел офицер – моложавый, с длинным худым лицом... Это был Великий Князь Михаил Александрович, которого я никогда раньше не видел. Вправо и влево от него на диванах и креслах – полукругом [...]: вправо – Родзянко, Милюков и другие, влево – князь Львов, Керенский, Некрасов и другие. Эти другие были: Ефремов, Ржевский, Бубликов (вместо него был Лебедев. – С.Ф.), Шидловский, Владимир Львов, Терещенко, кто еще, не помню (М.А. Караулов и П.В. Годнев. – С.Ф.). Гучков и я сидели напротив, потому что пришли последними...
Это было вроде как заседание... Великий Князь как бы давал слово, обращаясь то к тому, то к другому [...] Говорили о том: следует ли Великому Князю принять Престол или нет... Я не помню всех речей. Но я помню, что только двое высказались за принятие Престола. Эти двое были: Милюков и Гучков [...]
Головой – белый как лунь, сизый лицом (от безсонницы), совершенно сиплый от речей в казармах и на митингах, он не говорил, а каркал хрипло...
– Если вы откажетесь... Ваше Высочество... будет гибель. Потому что Россия... Россия теряет... свою ось... Монарх... это – ось... Единственная ось страны... Масса, русская масса, вокруг чего... вокруг чего она соберется? Если вы откажетесь... будет анархия... хаос... кровавое месиво [...]
Керенский говорил:
– Ваше Высочество... Мои убеждения – республиканские. Я против монархии [...] Павел Николаевич Милюков ошибается. Приняв Престол, вы не спасете России... Наоборот... Я знаю настроение массы... рабочих и солдат... Сейчас резкое недовольство направлено именно против Монархии... Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала... И это в то время... когда России нужно полное единство... Пред лицом внешнего врага... начнется гражданская, внутренняя война. И поэтому я обращаюсь к Вашему Высочеству... как русский к русскому. Умоляю вас во имя России принести эту жертву!.. Если это жертва... Потому что с другой стороны... я не вправе скрыть здесь, каким опасностям вы лично подвергаетесь в случае решения принять Престол... Во всяком случае... я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества [...]
Великий Князь встал... Тут стало еще виднее, какой он высокий, тонкий и хрупкий... Все поднялись.
– Я хочу подумать полчаса...
Подскочил Керенский.
– Ваше Величество, мы просим Вас... чтобы Вы приняли решение наедине с Вашей совестью... не выслушивая кого-либо из нас... отдельно...
Великий Князь кивнул ему головой и вышел в соседнюю комнату [...] Великий Князь позвал к себе Родзянко. Против этого почему-то Керенский не протестовал. [...]
Великий Князь вышел... Это было около двенадцати часов дня... Мы поняли, что настала минута. Он дошел до середины комнаты. Мы столпились вокруг него. Он сказал: “При таких условиях я не могу принять Престола, потому что...” Он не договорил, потому что... потому что заплакал [...]
Великий Князь ушел к себе. Стали говорить о том, как написать отречение. Некрасов показал мне набросок, им составленный. Он был очень плох. Кажется, поручили Некрасову, Керенскому и мне его улучшить. Милюков объяснил мне, что накануне комитет Государственной думы признал необходимым под давлением слева в той или иной форме упомянуть об учредительном собрании. [...] Скоро вызвали Набокова и Нольде. Они, собственно, и обработали более или менее записку Некрасова, потому что Некрасов и Керенский то уходили, то приходили.



Барон Борис Эммануилович Нольде (1876–1948) – юрист и дипломат, член кадетской партии. Масон. Выехал в эмиграции. Скончался в Лозанне (Швейцария).

Керенский все торопил, утверждая, что положение очень трудное. Однако он же и затевал споры. Особенно долго спорили о том, кто поставил временное правительство: Государственная ли дума или “воля народа”? Керенский потребовал от имени совета рабочих и солдатских депутатов, чтобы была включена воля народа. Ему указывали, что это неверно, потому что правительство образовалось по почину комитета Государственной думы. [...] Наконец примирились на том, что было “волею народа, по почину Государственной думы”, но в окончательном тексте “воля народа” куда-то исчезла. Как это случилось, не помню.
Наконец составили и передали Великому Князю. В это время в детской оставались Набоков, Нольде и я. Через некоторое время секретарь Великого Князя, не помню его фамилии [А.С. Матвеев; по словам В.Д. Набокова, он был сторонником отречения, а Великий Князь ему “очень доверял”. – С.Ф.], высокий, плотный блондин, молодой, в земгусарской форме, принес текст обратно. Он передал, что Великий Князь всюду просит употреблять от его лица местоимение “я”, а не “мы” (у нас всюду было “мы”), потому что Великий Князь считает, что он Престола не принял, Императором не был, а потому не должен говорить – “мы”. Во-вторых, по этой же причине, вместо слова “повелеваем”, как мы написали, – употребить слово “прошу”. И наконец, Великий Князь обратил внимание на то, что нигде в тексте нет слова “Бог”, а таких актов без упоминания Имени Божия не бывает. Все эти указания были выполнены, и текст переделан. Снова передали Великому Князю, и на этот раз он его одобрил. Набоков сел на детскую парту переписывать набело. [...]
Там, в соседней комнате, писали отречение Династии. Великий Князь так и понимал. Он сказал мне: “Мне очень тяжело... Меня мучает, что я не мог посоветоваться со своими. Ведь брат отрекся за себя... А я, выходит так, отрекаюсь за всех...” (Верные политике изоляции Великого Князя Михаила от “опасных влияний”, временщики-масоны даже телеграмму Брата не доставили ему. – С.Ф.)
Это было часов около четырех дня [...] К сожалению, от меня совершенно ускользает самая минута подписания отречения... Я не помню, как это было. Помню только почему-то, что Набоков взял себе на память перо, которым подписал Михаил Александрович. И помню, что появившийся к этому времени Керенский умчался стремглав в типографию (кто-то еще раз сказал, что могут каждую минуту “ворваться”). Через полчаса по всему городу клеили плакаты: “Николай отрекся в пользу Михаила. Михаил отрекся в пользу народа”».
П.Н. МИЛЮКОВ: «В квартире на Миллионной приглашенные нами юристы, Набоков и Нольде, писали акт отречения. О незаконности Царского отречения, конечно, не было и речи, – да, я думаю, они и сами еще не знали об этом. Отказ Михаила был мотивирован условно: “Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего”, выраженная учредительным собранием. Таким образом, форма правления все же оставалась открытым вопросом. Что касается временного правительства, тут было подчеркнуто отсутствие преемства власти от монарха, и Великий Князь лишь выражал просьбу о подчинении правительству, “по почину Государственной думы возникшему и облеченному всей полнотой власти”. В этих двусмысленных выражениях заключалась маленькая уступка Родзянке: ни “почина” Думы, как учреждения, ни тем более “облечения” [...] не было».
В.Д. НАБОКОВ: «Я пришел на Миллионную, должно быть, в третьем часу. На лестнице дома № 12 стоял караул Преображенского полка. [...] На мой вопрос, зачем меня просили придти, кн. Львов сказал, что нужно составить акт отречения Михаила Александровича. Проект такого акта набросан Некрасовым, но он не закончен и не вполне удачен, – а так как все страшно устали и больше не в состоянии думать, не спав всю ночь, то меня и просят заняться этой работой. Тут же он передал мне черновик Некрасова, сохранившийся до настоящего времени в моих бумагах, вместе с окончательно установленным текстом. [...] Я тотчас же остановился на мысли попросить содействие такого тонкого и осторожного специалиста по государственному праву, как бар. Б.Э. Нольде. С согласия кн. Львова, я позвонил к нему, он оказался поблизости, в Министерстве иностранных дел, и пришел через 1/4 часа. Нас поместили в комнате дочери кн. Путятина. К нам же присоединился В.В. Шульгин. Текст отречения и был составлен нами втроем, с сильным видоизменением некрасовского черновика.
Чтобы покончить с внешней историей составления, скажу, что после окончания нашей работы, составленный текст был мною переписан и через Матвеева представлен Великому Князю. Изменения, им предложенные (и принятые), заключались в том, что было сделано (первоначально отсутствовавшее) указание на Бога и в обращении к населению словом “прошу” было заменено проектированное нами “повелеваю”. Вследствие таких изменений, мне пришлось еще раз переписать исторический документ. В это время было около шести часов вечера.
Приехал М.В. Родзянко. Вошел и Вел. Князь, который при нас подписал документ. Он держался несколько смущенно – как-то сконфуженно. Я не сомневаюсь, что ему было очень тяжело, но самообладание он сохранял полное, и я, признаться, не думал, чтоб он вполне отдавал себе отчет в важности и значении совершаемого акта. Перед тем, как разойтись, он и М.В. Родзянко обнялись и поцеловались, причем Родзянко назвал его благороднейшим человеком.



Владимiр Дмитриевич Набоков (1869–1929) – юрист, один из лидеров партии кадетов, масон. Управляющий делами Временного правительства. Погиб в Берлине во время покушения на П.Н. Милюкова, которому русские монархисты мстили за клевету на Императрицу.

Для того, чтобы найти правильную форму для акта об отречении, надо было предварительно решить ряд преюдициальных вопросов. Из них первым являлся вопрос, связанный с внешней формой акта. Надо ли было считать, что в момент его написания Михаил Александрович уже был Императором, и что акт является таким же актом отречения, как и документ, подписанный Николаем II? Но, во-первых, в случае решения вопроса в положительном смысле, отречение Михаила могло вызвать такие же сомнения относительно прав других членов Императорской Фамилии, какие, в сущности, вытекали и из отречения Николая II. С другой стороны, этим санкционировалось бы неверное предположение Николая II, будто он вправе был сделать Михаила Императором. Таким образом, мы пришли к выводу, что создавшееся положение должно быть трактуемо так: Михаил отказывается от принятия верховной власти. К этому, собственно, должно было свестись юридически ценное содержание акта.
Но по условиям момента, казалось необходимым, не ограничиваясь его отрицательной стороной, воспользоваться этим актом для того, чтобы – в глазах той части населения, для которой он мог иметь серьезное нравственное значение – торжественно подкрепить полноту власти вр. правительства и преемственную связь его с Госуд. думой. Это и было сделано в словах “вр. правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всей полнотой власти”. Первая часть формулы дана Шульгиным, другая мною. Опять-таки, с юридической точки зрения можно возразить, что Михаил Александрович, не принимая верховной власти, не мог давать никаких обязательных и связывающих указаний насчет пределов и существа власти вр. правительства. Но, повторяю, мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении. И нельзя не отметить, что акт об отказе от Престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти вр. правительства и вместе с тем разрешившим вопрос о формах его функционирования, – в частности (и главным образом) вопрос о дальнейшей деятельности законодательных учреждений. Как известно, в первой декларации вр. правительства оно говорило о себе, как о “кабинете”, и образование этого кабинета рассматривалось как “более прочное устройство исполнительной власти”.
Очевидно, при составлении этой декларации было еще неясно, какие очертания примет временный государственный строй. С момента акта отказа считалось установленным, что вр. правительству принадлежит в полном объеме и законодательная власть. Между тем еще накануне в составе вр. правительства поднимался (по словам Б.Э. Нольде) вопрос об издании законов и принятии финансовых мер в порядке ст. 87 осн. зак. Может показаться странным, что я так подробно останавливаюсь на содержании акта об отказе. Могут сказать, что акт этот не произвел большого впечатления на население, что он был скоро забыт, заслонен событиями. Может быть, это и так. Но все же несомненно, что с более общей исторической точки зрения акт 3 марта имел очень большое значение, что он является именно историческим актом, и что значение его, может быть, еще скажется в будущем».



Продолжение следует.
Tags: Переворот 1917 г., Царственные Мученики
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments