sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

КАК ОНИ ЕГО ЖГЛИ (9)


Огненное мученичество. Клеймо житийной иконы мученика Григория Нового. Музей «Наша эпоха». Москва.


Петроградский политехнический (окончание)


Об общей нервозной обстановке на улицах Петрограда в те первые послепереворотные дни и о причинах ее человек весьма хорошо информированный – деятель временного правительства, профессор Петроградского политехнического института М.В. Бернацкий:
«Улицы Петрограда в первые дни революции являли собой, по причинам вполне понятным, зрелище весьма тяжкое. Легковые и грузовые автомобили, полные вооруженных солдат и рабочих, сновали повсюду; в разных местах поднималась стрельба, в ответ на одиночные выстрелы, то там, то сям раздававшиеся с чердаков [...]
Особенно жутки были ночные часы, с их слабым освещением улиц и адской канонадой от броневых машин, канонадой, носившей несистематический, случайный характер. До получения известий с фронта и из провинции, настроение Петрограда было очень нервное: все ждали подхода "верных" старому правительству частей. От времени до времени возникали слухи о движении крупных правительственных отрядов – “прямо на Таврический дворец”: тут принимались какие-то меры обороны, или делался, по крайней мере “вид”».



Профессор Михаил Владимiрович Бернацкий.

Вот что писал позднее сам Ф.П. Купчинский:
«По дороге на Пискаревку снег стал становиться все глубже. Машины кряхтели и стонали, едва подвигаясь не первой скоростью, наконец, почти единовременно нас затерло в снегу. Легковая машина ни вперед, ни назад, а грузовик сзади тоже только стонет и роется задними колесами в снегу. Мы зарываемся все больше и больше.
Между тем, место пустынное, глухое. К нам подходят редкие прохожие и опасливо спрашивают, что тут делаем и почему заехали на автомобилях в такую глушь ночью. Мы всем подозрительны и ясно, что если тут пробыть нам долго, то нас смотреть соберется вся окраина.
Что было делать? Кругом мелькали фигуры милиционеров, которые не решались подойти. Некоторые были верхами.
Видя, что выбраться из снега нет надежды, я распорядился вынести гроб в лес и временно его спрятать.
И вот мы взяли на плечи цинковый тяжелый гроб, вынутый из деревянного ящика. По глубокому сугробу, с помощью верных конюхов конюшенной части, провожавших гроб на грузовике, мы пронесли гроб в лес. Мы проваливались в глубоком снегу, спотыкались, видели вдали мелькавшие огни фонарей и торопились. Нас искали, за нами следили отовсюду. Мы закопали гроб в снег и постарались затрамбовать снежную кучу. Мы торопились скорее вернуться к автомобилям, где в лучах фонарей уже мелькали люди и толпились.
Нас окружили в то самое время, как мы возвратились к машинам. Выставили винтовки, револьверы.
– Кто мы такие и куда едем?
Я показал удостоверение, но это не удовлетворило их.
– Тут давно вы стоите и что-то делаете, что именно, мы не можем понять, но нам телефонировали, что проехал к лесу блиндированнный автомобиль...
Словом, нагнали мы страху на всех в этой глухой части пригорода.
Объяснения были длинны. Подъезжали и возвращались верховые. Нас, по всему видно, сочли за очень важных заговорщиков.
Слава Богу, что удалось избавиться от гроба. Но я ни минуты не был спокоен, что туда по живым следам не пройдут люди и не обнаружат гроба, спрятанного в снегу.
Уже задержанные и окруженные, с помощью милиционеров и любопытных, мы всячески пытались двинуть машины. Это было невероятно трудно.
Однако, в конце концов, добились и проехали на легковом назад; грузовик оставили в снегу. Я решил пробраться к местному коменданту в Политехнический институт.
Окруженные конными и пешими милиционерами, мы тихо подвигались по темной и снежной дороге, ежеминутно застревая в снегу.
На ближайшем перекрестке нас встретила новая засада.
– Стой, стой! – послышалось кругом.
Я увидел баррикады, конных и пеших притаившихся людей с браунингами и винтовками.
Наши конвоиры так даже сконфузились.
Они и не ожидали такой засады.
После непродолжительных переговоров нам объявили с большими извинениями, что мы свободны и можем ехать, куда хотим, потому что документы наши в полном порядке.
Тут я попросил проводить нас в Политехнический институт, где помещался “комендант охраны”».



Главное здание Петроградского политехнического института.

«Приехали к коменданту, – читаем в “Биржевых ведомостях”, – разбудили его, вынуждены были рассказать правду и стали держать совет. На совете решено было: труп Распутина сжечь».
«В помещении “коменданта охраны”, – вспоминал Ф.П. Купчинский, – среди вооруженных студентов института мы собрали группу студентов, и я объяснил им в присутствии коменданта, в чем именно дело.
С громадным рвением, с готовностью они отозвались на мою просьбу помочь сожжению. Тотчас же были снаряжены для этой цели милиционеры, и через каких-нибудь полчаса мы уже мчались на автомобиле к лесу, где зарыли злополучный гроб с телом».



Студенческая милиция. 1917 г.

«Быстро собрали всех милиционеров, – сообщали “Биржевые ведомости”, – и двинулись к оставленному в поле гробу. Местность была оцеплена. Натащили массу дров. Разложили огромный костер».
И снова Купчинский: «У оставленного нами грузовика толпились люди. Тут же стоял студент-милиционер “на часах”; он заявил мне вопросительно и тихо:
– Толпа говорит, что тут где-то привезенный Григорий Распутин?
– Да, – ответил я.
Он был в настоящем ужасе.
– Но ведь Распутина же убили?..
– А сейчас будет сожжен его труп.
Мы прошлись к лесу, который был весь окружен милиционерами, чтобы любопытные, несмотря на ночное время, не стекались к месту пожара.
С помощью студентов-милиционеров и конюхов, привезенных мною, мы стали рубить березки для костра и обливать бензином, натащили привезенной бумаги.
Из-под снега тем временем был вырыт гроб.
Плотная массивная цинковая крышка была открыта и, несмотря на мороз, смрад разложения неприятно ударил в нос.
В лучах огня занимавшегося костра я увидел теперь совершенно открытым и ясным сохранившееся лицо Григория Распутина. Выхоленная жиденькая борода, выбитый глаз, проломленная у затылка голова. Все остальное сохранилось. Руки, как у живого. Шелковая рубашка в тканных цветах казалась совсем свежей».



Тело Г.Е. Распутина перед вскрытием. Снимок из «полицейского альбома». Государственный музей политической истории России в Петербурге.

«Запылал костер, – писал журналист через несколько дней после сожжения, скорее всего со слов того же, однако неназванного, Ф.П. Купчинского. – Металлический гроб был при помощи кирок разбит. При свете луны и отблеске пламени показалось завернутое в кисею тело Распутина. Труп был набальзамирован. На лице видны следы румян. Руки были сложены крестообразно. Пламя быстро охватило труп, но горение продолжалось около двух часов».

Пламень в небо упирая,
Лют пожар... [...]
Громче буря истребленья!
Крепче смелый ей отпор!
Это жертвенник спасенья,
Это пламя очищенья,
Это Фениксов костер!

Н.М. Языков. К Давыдову.

«Труп Распутина вынули из гроба, – уточняет корреспондент “Биржевых ведомостей”. – Он оказался набальзамированным и, по уверению одного из очевидцев, лицо Распутина было нарумянено. Труп и костер были обильно политы бензином и подожжены. Это было часов в 5 утра, и только через несколько часов сожжение было окончено».
Черное лицо тела Григория Ефимовича, часто встречающееся в газетных статьях, описывающих вскрытие гроба в Царском Селе, трудно совместить с лицом «нарумяненным», о котором сообщают журналисты, повествующие о сожжении. Вряд ли можно заподозрить кощунников в заботе о теле, которое они собирались уничтожить. Так что сами делайте выводы о степени достоверности писаний этих подлых врунишек...
«Костер разгорался все больше, – пишет Ф.П. Купчинский, – и при его свете мы внимательно, жадно вглядывались в черты “старца”.
Какую тайну он унес с собою в небытие?..
Несомненно [sic!], в будущем это были бы “мощи святого” [sic!]!.. [...]




Палками мы вынули тело из гроба и положили на сильно разгоревшийся костер.
Множество стружек и тряпок из гроба было брошено в огонь. Очень скоро тело Распутина очутилось все в огне.
Подливаемый бензин высоко вздымал огненные языки. Затлелись носки на его ногах без обуви. Запылала шелковая рубашка, а борода моментально обгорела. Сине-зеленоватые огоньки заструились от трупа...
Удушливый дым и неповторимый смрад, кошмарный и необычайный.
Мы стояли тесной толпой вокруг костра и не спускали глаз с мертвого лица. Бороды Распутина давно уже не было, набальзамированные щеки лица его долго, упорно не поддавались огню. С шипением и свистом струи смрадного желтоватого дыма вырывались из трупа.
Быстро он стал черным и полуисчез в сильном огне. Неизвестный состав бальзама, которым было пропитано тело, делал его еще более горючим. Бальзам капал и горел зеленоватым особенным огнем.
...Несколько лет тому назад я впервые поднял в печати вопрос о крематориях и вот теперь мне приходилось сжигать самому тело [...]».
Через шестнадцать месяцев на Урале слова о крематории повторит цареубийца Петр Захарович Ермаков, которому было поручено уничтожение тел Царственных Мучеников (далее орфография подлинника!):
«С 17 на 18 июля я снова прибыл лес, привес веревку, меня спустили шахту, я стал кажного по отдельности привязыват, а двое ребят вытаскивали. Все трупы были достаты из шахты для того, чтобы окончательно покончить Романовыми и чтоб ихние друзья недумали создать святых мощей. Кагда всех вытащили, тогда я веле класт на двуколку, отвести ат шахты всторону, разложили на три групы дрова, облили керасином, а самих серной кислотой, трупы горели да пепла и пепел был зарыт. Все трупы при помощи серной кислоты и керосина были сожены, был и I Крематорий над Коронованым разбойником... все это происходило в 12 часов ночи с 17 на 18 июля 1918 года. Восемнадцатого я доложил в исполком...»



Цареубийца Петр Захарович Ермаков (1884–1952).

Минули еще полтора месяца и большевики организовали еще один небольшой крематорий в самом центре, у Московского Кремля.
Обвинявшаяся в покушении на жизнь пролетарского вождя Ф. Ройд (Каплан) в ночь на 1 сентября 1918 г., по личному приказу Свердлова, была вывезена с Лубянки в Кремль, где была помещена в «полуподвальной комнате под детской половиной Большого дворца».



Фанни Ефимовна Каплан (Фейга Хаимовна Ройтблат) (1890–1918).

Ее расстреляли 3 сентября в 4 часа дня в кремлевском тупике, во дворе автоброневого отряда под шум заведенных автомобильных моторов. Обязанности палача исполнил комендант Кремля П.Д. Мальков. При этом он получил следующее специальное указание Свердлова: «Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа». Эти слова, как и описание самого расстрела, содержатся лишь в первом издании записок коменданта.


Павел Дмитриевич Мальков (1887‒1965) ‒ матрос с крейсера «Диана». Член Центробалта. Комендант Смольного, а затем Московского Кремля.

Особую значимость приведенным сведениям придает им то обстоятельство, что, кроме обычной в таких случаях цензуры Института марксизма-ленинизма и его филиалов, они были написаны Мальковым совместно с сыном Я.М. Свердлова – историком, а в недалеком прошлом одним из известных своей безпощадностью следователем ОГПУ-НКВД, А.Я. Свердловым.


Андрей Яковлевич Свердлов (1911–1969) – полковник, заместитель начальника отдела «К» (контрразведка) Главного управления МГБ СССР.

Потрясающие подробности о том, как Мальков выполнил приказ Якова Свердлова, содержатся в редакционном примечании к «документальному расследованию» Бориса Орлова «Так кто же стрелял в Ленина?» в авторитетном журнале «Источник»: «Писатель Юрий Давыдов утверждает, что труп Каплан был облит бензином и сожжен в железной бочке в Александровском саду».
Вопрос о причине такого («без следа») уничтожения Каплан до сих пор остается открытым. Американский исследователь Ю.Г. Фельштинский, поначалу не удержавшийся от характеристики причин приказа Свердлова, как «достаточно мистических», тут же, однако, пишет, что это должно было воспрепятствовать «процедуре опознания трупа Каплан свидетелями террористического акта».
Но не проще ли и надежней было бы спрятать труп эсерки в ямах среди сотен таких же безымянных тел, расстрелянных в те дни в ходе чекистской бойни, объявленной в день покушения на Ленина Свердловым?
(Остаются без ответа и другие вопросы: Кто подсказал исполнителю именно этот способ уничтожения? Как восприняли известие об этом «свои»?) И уж, разумеется, после сказанного, сведения о сожжении Честных Царских Глав в Кремле не кажутся столь фантастическими.
И в заключение еще одна, думается, все же, не случайная, деталь: сразу же после цареубийства из Екатеринбурга в Москву приехал Я. Юровский, получив назначение заведующим Московской районной ЧК и членом коллегии МЧК. Первым заданием этого известного цареубийцы на новом месте стало, как известно, дело Каплан.



Цареубийца Яков Михайлович (Янкель Хаимович) Юровский (1878–1938).

Прежде чем продолжить дальнейшее повествование, следует сказать о попытках внедрения пламенными революционерами в нашу повседневную жизнь крематориев («огненного погребения»).
«В официальной печати, – пишет историк А.Н. Кашеваров, – пропаганда нового обряда похорон развернулась еще с весны 1918 г. В связи с этим канцелярия Поместного Собора 3 апреля (21 марта) 1918 г. (т.е. почти что в годовщину сожжения тела Г.Е. Распутина! – С.Ф.) обратилась в канцелярию Священного Синода с просьбой “прислать для работы отдела о церковной дисциплине имеющиеся в делах Св. Синода материалы трудов существовавшей при Св. Синоде в 1909 г. комиссии для разрешения вопросов о сожигании трупов и устройстве в России крематориев”. Примечательно, что в “Заметке о сожигании трупов с православной церковной точки зрения”, составленной синодской комиссией в 1909 г. указано, что “самым естественным способом погребения признается предание трупов земле...; предание тела близкого не земле, а огню представляется, по меньшей мере, как своеволие, противное воле Божией и дело кощунственное”».
Cудя по сообщениям прессы («Петербург-Экспресс». 21.2.2002), в наши дни в С.-Петербурге, например, поступают вопреки приведенным словам: «В крематории, что на Шафировском проспекте, 2, каждый день проходят 70-90 церемоний прощания. Отпевания здесь служат, как указано в объявлении, священники близлежащего Никольского Большеохтинского храма. Отец Владимiр Макаревич имеет благословение Митрополита [Владимiра (Котлярова). – С.Ф.]. Он проводит обряд по канону: посыпает гроб землей, отдает родственникам крест и свечи, поясняет, когда их нужно будет зажечь. В конце церемонии он просит одного из родственников подойти к стене траурного зала и показывает кнопку, которую нужно нажать в начале заключительной молитвы... Кнопка нажимается, и гроб опускается на сжигание».
Между тем агитация за «сожигание трупов» началась в России задолго до 1918 года. Некто Магнус Блауберг повел ее еще в 1900 г. со страниц популярного Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (Т. ХХХ а. С. 709-712): «...В Палестине [...] сожиганию подвергались лишь трупы царей и выдающихся знатных граждан; даже царям, не пользовавшимся хорошей славой, отказывалось в таковом способе погребения, ибо у древних евреев именно сожигание трупов считалось наиболее почетным. [Этот “факт” категорически отрицается в “Еврейской энциклопедии” (Т. 9. Стб. 828-829). Там же читаем: «Авторитеты ортодоксального еврейства вообще против кремации на том основании, что она противна духу и традициям иудаизма». – С.Ф.]. [...]
Карл Великий запретил, под угрозой смертной казни, сожигание трупов [Рескрипт 785 г. – С.Ф.], и немецкий народ настолько привык к зарыванию трупов в землю, что в настоящее время в Германии лишь немногие стоят за сожигание. [...]
Не имели успеха и во Франции предписания революционного времени, требовавшие полного уничтожения кладбищ и обязательного введения сожигания трупов. [...]
Вследствие всего этого совершенно забыли о сожигании трупов, пока в 1821 г. сожжение трупа английского поэта Шелли на костре, по “римскому способу”, не обратило на себя всеобщее внимание. Тем не менее, безследно прошло сообщение, сделанное в Берлинской Академии наук проф. Я. Гриммом в 1849 г., о преимуществах сожигания трупов перед зарыванием таковых в землю. [...]
В 1876 г. в Милане был устроен первый “крематорий” для сожигания человеческих трупов; за Миланом в 1878 г. последовала Гота, и этот крематорий долгое время оставался единственным в Германии; в 1892 г. возникли крематории в Гейдельберге и Гамбурге, затем в Иене, Оффенбахе, в Мангейме, Эйзенахе и Апольде. [Первую специальную регенеративную печь для кремации сконструировал в 1872 г. немецкий инженер Фридрих Сименс. Первое человеческое тело было предано в ней огню 9 октября 1874 г. – С.Ф.]
Наиболее широкое распространение сожигания трупов получило в Италии, где в настоящее время существует более 20 крематориев; за Италией следует Швейцария, Франция, Англия, Швеция и Норвегия, Дания, Соединенные Штаты. [...]
На международном медицинском конгрессе в Лондоне (1891) представителями гигиены были выработаны следующие положения: 1) Сожигание трупов есть разумная санитарная мера, которою безусловно необходимо пользоваться, когда смерть произошла вследствие инфекционных болезней. 2) Надлежит просить державы об уничтожении всех препятствий, мешающих широкому распространению сожигания трупов, а также о безусловном введении сожигания трупов во время войны. К аналогичным заключениям пришли представители гигиены на международных конгрессах в Будапеште (1894) и в Москве (1897)».
В 1917 г., после революции в России, путь на Восток крематориям, казалось бы, был открыт...
Считается, что кремация была «санкционирована» «Декретом о кладбищах и похоронах» Совета народных комиссаров 7 декабря 1918 года. В самом декрете, на проекте которого имеется пометка: «Утв. 7/XII. Пр. СНК В. Ульянов (Ленин)», речь о «допустимости и даже предпочтительности кремации покойников» не идет. Однако в первом пункте упоминается о крематориях (которых фактически еще не было) как о явлении существующем: «Все кладбища, крематории и морги, а также организация похорон граждан поступают в ведение местных совдепов». Таким образом, можно вполне определенно говорить о декретировании большевиками крематориев в России.
Одновременно Л.Д. Троцкий опубликовал статью, призывающую большевицких лидеров подать пример, завещая после смерти сжечь свои трупы. Памятником призыва этого «демона революции» стали «захоронения» в стене Московского Кремля. Из ныне широко известного примера похорон маршала Г.К. Жукова можно сделать вывод о далеко не добровольном характере таких «огненных погребений».
Конкурс на проект первого в Российской республике крематория проходил под лозунгом: «Крематорий – кафедра безбожия». Первый крематорий был открыт в Петрограде 14 декабря 1920 г. на Васильевском острове в здании бывшего сахарного завода Рожкова. С лета 1920 г. там же начали разворачиваться работы «по сооружению грандиозного крематория на Обводном канале, согласно утвержденному исполкомом проекту».
Первый крематорий в Москве был открыт в Донском монастыре в церкви свв. Серафима Саровского и Анны Кашинской в 1927 г. Переделкой храма в крематорий руководил давний сотрудник строителя мавзолея, архитектора А.В. Щусева – Н.Я. Тамонькин, как и его патрон ранее специализировавшийся в церковном строительстве (он проектировал убранство православных храмов).



Московский крематорий в упраздненном Донском монастыре.

«Донской монастырь, – писал, захлебываясь от восторга, в 1930 г. безбожник Н. Шебуев, – теперь является пионером по части кремации в СССР. Трупосжигание существовало у таких культурных народов, как римляне, греки, евреи, японцы, но было привилегией богатых и знатных. [...] Лишь в СССР кремация так дешева, что доступна всем. [...] У первобытных людей сожжение было религиозным способом погребения, в наши дни – оно является антирелигиозным актом. Церковь со времени рескрипта Карла Великого, запрещающего трупосожжение под страхом смерти, вот уже тысячу лет считает этот способ погребения языческим. Усыпальница превращена в крематорий по проекту архитектора Осипова, поместившего в первом этаже вестибюль, два зала ожидания, зал для прощания, катафалк, возвышение для оркестра, кафедры для ораторов и служителей культа [sic!] и колумбарий, т. е. зал с урнами по бокам. [...] В зале много света, цветов, торжественно звучит оркестр, чисто, красиво, в чинном порядке расставлены ряды стульев [...]
Часто вы слышите, что новому быту не хватает той праздничной обрядности, которой так действует на “уловление человека” Церковь. Красное крещение (октябрины), красное бракосочетание (загс) еще выработают красивую обрядность, а вот уж обрядность красного огненного погребения куда больше впечатляет и удовлетворяет, чем зарытие полупьяными могильщиками под гнусавое пение попа и дьякона в сырую, часто хлюпающую от подпочвенной воды землю, на радость отвратительным могильным червям. Для полного сжигания человеческого трупа и получения белых, чистых, обезвреженных, легко распадающихся в порошок костей и пепла необходима температура в 860-1100 градусов Цельсия и 75 минут времени. Московский крематорий за рабочий день может совершить 18 сожжений. Какое это облегчение для Москвы!..»
Предварительное испытание печи № 1 Московского крематория, одного из самых больших в Европе, было произведено 29 декабря 1929 г., т.е. накануне ночи, когда 13 лет назад в 1916 г. был убит Г.Е. Распутин. Сохранилось описание этого первого опыта: «Остатки горения трупа (пепел) представляли собою небольшой величины белые пористые части костей, легко рассыпаемые при легком трении их между пальцами рук. Белый цвет остатков костей указывает на то, что сожжение было произведено в струе раскаленного чистого воздуха с одной стороны и при полном сгорании – с другой. [...] В общем можно сказать, что пепел был высокого качества и представлял собою на вид приятную массу».
Первоначальный проект крематория в Донском монастыре учитывал даже «духовные нужды» самосожженцев: «Часть первого этажа здания, именно восточная его часть отведена под комнаты служителей культа; там же выделено место для оркестра, хора, ораторов, органа – умер ли православный, лютеранин, еврей или католик, погребение может совершаться согласно обряда каждого из них, или по гражданскому обряду, или совсем без обряда».
Одним из первых наиболее значительных клиентов московского крематория был поэт В.В. Маяковский, покончивший с собой 14 апреля 1930 г.
Кремация была назначена на 17-е.
По словам одного из руководителей писательской организации Владимiра Сутырина, «тогда крематорий только начал свою печальную деятельность».
«Когда гроб внесли в крематорий, – вспоминал обстановку похорон присутствовавший там художник-плакатист Николай Денисовский, – все хлынули следом. Началась давка. Попасть было невозможно. Казалось, сейчас затрещит здание крематория. Растерявшийся милиционер дал выстрел в воздух».
Так «Красная Москва» отправляла в последний путь своего «агитатора, горлана-главаря».
Присутствовать при самой акции сожжения допущены были избранные.
Состав группы зафиксировал в своем дневнике Михаил Яковлевич Презент, литературный секретарь Демьяна Бедного и, одновременно, сотрудник аппарата секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе.




Кроме Ольги Давидовны Каменевой (сестры Л.Д. Троцкого и жены Л.Б. Каменева) и журналиста Михаила Ефимовича Кольцова (Фридлянда), инициатора возобновления в 1923 г. журнала «Огонек», наше внимание привлекает Демьян Бедный, в сентябре 1918 г. гревшийся в Кремле у бочки с горевшей Каплан.


Демьян Бедный с супругой Лидией Назаровой, 1933 г.

Демьян Бедный, читаем в дневниковой записи Михаила Презента, «отозвал меня в сторону и дал билетик на проход вниз – посмотреть процесс сожжения. Несколько человек собрались у входа в подвальное помещение, где печи. По движению толпы мы поняли, что гроб опустили. Подошел заведующий крематорием и повел нас вниз. Я подумал было, что нас подведут по очереди к глазку печи, и мы увидим сразу же процесс сожжения. Я был поражен, когда в 20-25 шагах увидал на полу гроб с телом Маяковского.
– Одна минута тишины, – сказал заведующий.




Но мы и так молчали. Было жарко и такое впечатление, как будто мы в пекарне. По приглашению заведующего мы подошли несколько ближе. Гроб задвигался на рельсах и подошел вплотную к дверце печи. Дверца поднялась, и в 7 ч. 40 м. (я посмотрел на часы) гроб въехал в печь. Пламя мгновенно охватило часть гроба, где голова, а затем и весь гроб, и дверца мгновенно опустилась. Всё было кончено. Началось сожжение. Обогнув печь, мы прошли мимо глазка. Я заглянул туда тоже, но кроме горящей, расклеенной атмосферы ничего не увидел. Демьян же, вышедши на воздух, рассказал, что он видел уже обуглившуюся голову…»



«…Мы пошли пешком через город, – рассказывала художница Елизавета Лавинская. – Было уже темно, чувствовали себя потерянными и очень одинокими. Оглянулись – над крематорием повис тяжелый дым».
Возвращавшийся вместе с другими Борис Пастернак сказал: «было много огня, а пепла осталось немного».
В тот день в крематории сожгли еще двоих: женщину и маленькую девочку.
«…Сожгли, – пишет в дневнике Михаил Презент, – в одном гробу мать и дочь Антоновых, жену и дочь сотрудника “Рабочей Москвы” Антонова. Она, вернувшись из клуба федерации писателей, где была у гроба Маяковского, повздорила с мужем по поводу Маяковского, и когда муж куда-то вышел, застрелила 4-летнюю дочь и себя».
Идол тянул за собой в огненную бездну идолопоклонников…




Интересно, что даже в такое «передовое» дело, как «огненное погребение» проник классовый подход: «сжигание для нетрудового элемента должно стоить в 2 раза дороже против той же стоимости для лиц свободных профессий и в 4 раза дороже стоимости сжигания для рабочих и служащих».
Были, однако, вещи, которые заставляли задумываться борцов за светлое будущее. Это «просачивание через кремационные печи скрытых преступлений». Это, наконец, и «целесообразность» выдачи праха в «капсюлях на руки», могущее породить «мистические начала среди родственников усопшего».
И все-таки «кремация, – наставительно писал в 1937 г. аноним в первом издании “Большой советской энциклопедии”, – является наилучшим способом погребения, к тому же в полной мере удовлетворяющим чувствам эстетики и уважения к умершему. [...] В Советском Союзе популяризацией кремации в начале ее организации занималось специально созданное общество. В результате культурного роста широких масс необходимость пропаганды идеи кремации в Советском Союзе отпала».
Согласно генеральному плану реконструкции Москвы в конце 1930-х начале 1940-х годов здесь намечалось построить еще четыре крематория. В 1935 г. было начато строительство крематория в Харькове. Возведение крематориев планировалось во всех крупных городах СССР.
А начиналось всё это на Пискаревке под Петроградом в марте 1917 года...
В гудении костра слышался рев «марсельезы еврейских рабочих» (партийного гимна Бунда):


Костер готов! Довольно дров найдется,
Чтоб на весь мiр разжечь святой пожар!!


Победный вой богоборческих печей, готовых уже, было, расползтись по всей планете, остановил смрадный дым крематориев Европы в годы второй мiровой...




«Заклятье».


В победном упоении они забыли:
НЕ ПОЩАЖУ ЕГО, ИБО ОН ПЕРЕЖЕГ КОСТИ ЦАРЯ ЕДОМСКАГО В ИЗВЕСТЬ... (Амос 2, 1).
...ТЫ ЖЕ ОГНЬ ВЖЕГЛА ЕСИ ГЕЕНСКИЙ, В НЕМЖЕ ИМАШИ, О ДУШЕ, СОЖЕЩИСЯ (Великий канон св. Андрея Критского. Песнь 2).

Что же касается орудий Промысла Божия... Ведь и царя Вавилонского Навуходоносора Бог именует рабом Своим (Иер. 25, 9).


Продолжение следует.
Tags: Распутин: погребение и могила
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments