sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ПОМНИТЬ НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ, или Где тут запятая? (часть 6)

4.
Ф. А. Малявин. Народная песня. 1925 г.

Единственное, что еще удерживает Льва Делянова на плаву и вообще в жизни сей – младшая дочь его Аленушка:
«Папа и мама. Они… чудесные».
И это-то как раз та любовь, которая по Апостольскому слову, «не ищет своего… всё покрывает, всему верит».
В последнее время во всем мiре много говорят о создании, при помощи науки и новейших технологий, идеального человека с заданными качествами, безупречным здоровьем и интеллектом. Это создание с флэшкой в голове – по существу бунт против Творца (недаром ведь именно так и называемого), причем посильнее, чем до этого акт самоубийства: там разрушалось созданное Богом, здесь уже для сотворения не нужен и Сам Бог.
Такого человека-функцию можно будет научить всему, в том числе заложить в его сконструированный интеллект даже исполнение заповедей «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй» и т.д.; нельзя будет его научить только Любви, не случайно названной в Новом Завете «наибольшей» христианской добродетелью («а не имею любви, – то я ничто» 1 Кор. 13, 2).
Именно поэтому такие люди из пробирки (люди ли это вообще? ведь у Творения Божия, кроме тела, должна быть еще и душа) могут быть, учитывая эту «особенность», легко опознаны, а сам проект в конце концов неизбежно завалится вместе с антихристом, ради явления которого в мiр всё, собственно, и затевается. Жалко только, что при этом многие пострадают, кто телесно, а кто рискует и посмертной участью…
Дальше в том же Апостольском послании следуют гораздо реже цитируемые слова, которые многое разъясняют в жизни героев повести, да и… нашей с вами: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13, 11-12).
Самую большую вину Делянов чувствует перед своей Аленушкой: Слезинка ребенка… С мыслями о ней герой и уходит …в путь всея Земли.
Или не уходит. Читатель этого так и не узнает. Всё – сон во сне. «Забыть-река».
Кроме темы семейной и исследования взаимоотношений женщины и мужчины, есть в повести еще несколько важных, тесно связанных между собой узлов.
Эти сплотки или сцепки (называйте их как хотите) также тесно связаны с нашим прошлым, настоящим и будущим. На них, как на оселке, в разное время проверялись все мы, испытывались на излом.
Прежде всего, это противопоставление любви к Русской Земле вере в Бога.
«Ты в Русь веришь, а не в Бога, – заявляет Тоня своему супругу. – …При Царе этим себя и тешили».
Противопоставление это ложное, но издавна бытует в Христианстве. Показательна генеалогия этого явления. Еще в 1664 г. генерал католического Ордена иезуитов Винцентио Караффу заявил, что «каждая страна, а не какая-нибудь одна страна, есть наше отечество». Другой иезуит, Госвин Никкель, назвал любовь к Отечеству «чумой и вернейшей смертью христианской любви». Возникший в Западной Европе еще в Средние века космополитизм, в то время в виде ультрарелигиозного мiровоззрения, возродился вновь на рубеже XVIII и XIX веков как мiровоззрение ультраатеистическое.
Вместе с прочими католическими влияниями, горячо поддерживаемыми их «старшими братьями», эта патриофобия отчасти поразила и Православие, особенно в среде юдофилов и приверженцев папоцезаризма. (За первыми маячит тень антихриста, за вторыми – Великого Инквизитора.)
Ответ на эту внешнюю агрессию содержится в известных стихах Сергея Есенина 1914 г.:

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою.


Не забудем при этом, что это был тот человек, который незадолго до смерти завещал:

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.


Воспитанная гувернанткой-француженкой, графиня Наташа Ростова смогла легко сплясать русскую, ни разу в жизни до этого не имевшая такого опыта. Антонина же, по происхождению, конечно же, не аристократка (что и подчеркивает неоднократно), не в состоянии разделить веру своего народа, именуя ее с презрением свысока языческой. И потому обрекает себя, в конце концов, на самоуничтожение.
Такая, если попытается коня на скаку остановить, погибнет под его копытами, а если, не дай Бог, войдет в горящую избу, непременно сгорит. Ни барышня, ни крестьянка… Существо межеумочное, не прибившееся ни к какому берегу, хотя и думает, что она-то как раз и прибилась.
Напрямую с Русской связана и другая сквозная тема повести: Царская.
Лев Делянов не может принять точку зрения цареборцев, вскормленных с конца еврейского шильца: «…В конце девяностых, весьма продвинутый и много пишущий молодой священник отец Григорий Гершовиц ему объяснил, что это вот и есть ересь царебожничества, которая страшнее всех древних ересей и есть хула на Христа».
Автор не пишет, но и у Антонины, конечно, были свои учителя. И судя по всему, более удачливые.
Это заложенное в нее мiровоззрение она пытается, если и не распространить на своего супруга, то, по крайней мере, смутить его: «Левушка, это же все так, внешнее, Христос же не этому учил»; «Ты у меня все-таки, Левушка, язычник».
Всё это, разумеется, вовсе не чистая строгая христианская вера. Подобно дистиллированной воде, медицински она чиста, но при этом слишком пресна, безжизненна, выхолощена. Нет, это вовсе не вода живая, текущая в Жизнь вечную, живящая.
Богомольцы, целующие Царскую тень в Сарове в 1903 г.; солдаты, тянущиеся дотронутся до краешка Царской шинели в 1915 г. в Галиции – всё это чуждо Антонине Деляновой, русской по крови, но чуждой России по духу.
Эту «веру» матери, в отличие от христианства, которое он категорически отвергает, всецело принял сын Тихон, прибившийся к анархистам:
«Совершенно неожиданно за столом Тихон сказал ему, что ненавидит Царя Николая Второго.
– За что?
– За Ходынку. За Девятое января. За Ленский расстрел. За то, что он лгал народу. Правильно его убили. И ты все лжешь нам. Ты маму обижаешь.
Антонина не вступилась ни за него, ни за отца».
«Ненавистен нам царский чертог», – пели революционеры.
«Царь нам не кумир», – вторили им офицеры-корниловцы.
«…Ересь царебожничества страшнее всех древних ересей и есть хула на Христа», – подтверждает священник Московской Патриархии в повести (и, к сожалению, не только на ее страницах, но и в реальной жизни; почитайте хотя бы журнальчик «Благодатный огонь», православный аналог «взрослого» «Огонька»).
Без Царя, конечно, жить можно (мы уже пожили), так же, как без рук и без ног. Но последнее, согласитесь, не очень просто. Спасаются, конечно, и в таком положении, если удастся побороть подступающее отчаяние. А это, к сожалению, удел немногих. Но зачем же, дорогие отцы, примерять – ради ваших высосанных из пальца идей – бремена неудобоносимые тем, кто вполне может обойтись без этого?
И вот еще что: единомысленные последним, похоже, запамятовали, что сначала скинули Царя, а затем принялись за Бога и Его служителей. Да и разве уверенно сегодня чувствует себя церковная иерархия, когда по существу всё держится на благоволении к ней одного единственного человека, сильного, но все же выборного, т.е. всё равно временного и уже в силу одного этого не могущего обезпечить надежное преемство своей линии…

Окончание следует…
Tags: Владимiр Карпец
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments