sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 95)


Николай Ге. Суд Синедриона. Повинен смерти!


«Слов кощунственных творец» (окончание)


Роман Фридриха Горенштейна «Псалом» не ограничивается интерпретацией одной земной жизни Спасителя и Апостолов. В нем он изложил свое видение истории Церкви Христовой, попытавшись заглянуть в ее будущее, в том числе и в России.
Как и приводившиеся нами ранее, эти новые фрагменты романа полны лжи и ненависти. Но при этом они дают ясное понимание того, что – используя известную формулу В.В. Шульгина – им в нас не нравится, чего они больше всего опасаются и боятся, с чем они не примирятся никогда и ни за что.
Прежде всего, это, конечно, Евангелие. Горенштейн намеренно уничижительно называет его «библейским осколком», утверждая, что в нем «нет ни единого самостоятельного слова».
Особую неприязнь его вызывает Евангелие от Иоанна, кстати говоря, именно то, которое всегда особо ценилось многими христианскими духоносцами и подвижниками благочестия.
Помню, как в свое время старец Николай Псковоезерский особо подчеркивал важность каждодневного чтения Евангелия. Как бы не были вы заняты, как бы не устали за день, говорил он, не засыпайте, пока не напитаетесь Божественным Словом.
Особо выделял Батюшка Евангелие от Иоанна. Хотя бы последнюю 21-ю главу, наставлял он, но непременно читайте каждый день!



Образ Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова.

Вот это-то самое Евангелие и стало, точно кость в горле, у Фридриха Наумовича.
«…Самое нееврейское из всех четырех Евангелий, Евангелие от Иоанна… Наиболее это любимое для русского декадентствующего интеллигента Евангелие… И тянутся неразумные от этого Евангелия к Апокалипсису… Апокалипсис от Иоанна тоже ими любим. Однако тот ли это Иоанн?
Самое нееврейское творение в евангельской литературе – четвертое Евангелие. Самое еврейское – Апокалипсис, книга ненависти и надежды. Той самой ненависти к Римской империи, которой наполнялось и сердце Христа.
В Апокалипсисе явно дано то, что в Евангелии от Матфея дано мягко и осторожно: ненависть строителей Храма к строителям Вавилонской башни, которой является всякая империя.
Евангелие от Матфея, впрочем, как и Евангелие от Марка и Луки, но особенно от Матфея, писали с Иоанном, создателем Апокалипсиса, братья по духу, тогда как Евангелие от Иоанна писал талантливый умелый недруг, причем чисто литературно, а не духовно талантливый.
В четвертом Евангелии первоначально родилось слово, а уж затем стал ясен смысл его. Это по-гречески пластично, однако здесь чувствуется попытка придать Божьему образ, чувствуется то самое, с чего начинается раздел между библейским и греческим, между иудео-христианством и языческим христианством. […]
Весь дух четвертого Евангелия – греческий и антибиблейский. […]
Когда осиротевший младенец – христианство – потерял свою еврейскую мать в силу вечного соперничества меж теми, кто строит Храм, и теми, кто строит Вавилонскую башню, он попал вначале в руки тех, кто знал о матери его все или многое, но был этому враждебен.
Опекун-грек, а это был главным образом грек, представитель совершенно иной духовной основы, постарался сделать так, чтоб младенец не знал сам о себе правды.
Для этого опекун-грек ввел затворничество не как временный творческий прием, которым пользовались и Моисей, и Иисус, а как постоянное бытовое монашество, которое создало идейную основу для того, чтобы окончательно оторвать младенца от его иудео-христианской матери, заставить забыть ее подлинный облик, ее подлинные надежды, ее подлинные горести и страдания среди собственного погибающего народа.
В монашеском затворничестве родился даже новый физический облик Христа. […] Царь-Христос – вот кто ныне Спаситель народа…»



Икона Царь Царем.

Итак, Евангелие от Иоанна, греки, Второй Рим, а вслед за ними и русские, как представители Рима Третьего, и монашество – вот что, по мнению Горенштейна, образует средостение, мешающее любезному ему симбиозу христиан с иудеями (в интересах, разумеется, последнего).

«…Грех в подмене талантлив, пример тому греческое христианство…»
«Следует ли удивляться поэтому, что в греческом затворничестве родился даже физически новый облик Христа, изнеможенного, с убитой плотью человека, который скорее напоминал святого Антония, чем сына из Дома Давидова.



Образ преподобного Антония Великого.

Позднее, в раннем средневековье, в отрочестве, христианство уже находилось в руках тех, кто не только был враждебен, но и не знал ничего правдивого о палестинской матери.
Лишь иногда в чернокнижье [Вот где, оказывается, следует искать истину! – С.Ф.] христианство читало тайную правду о самом себе, но оно само страшилось этой правды и карало самых талантливых за эту правду.
По мере роста своего христианство попало в руки людей, совсем чуждых еврейству, ибо греки были еврейству враждебны, но не чужды. […]



П.Д. Корин. Спас Ярое Око. 1932 г.

Христианство всегда с ранних начал своих было враждебно еврейству, но оно самоотверженно, самоотреченно утверждало в мiре веру свою. Потому случилось такое, что чрезмерное утверждение Божественного, небесного происхождения Христа ведет к атеизму. […]
Так заговор апостолов против Христа превратился в заговор христианства против Христа. […]
Христианство, правившее мiром более пятнадцати веков, теперь обвиняет в несовершенстве мiра атеизм, который еще и века нет как обрел власть. Это то самое христианство, которое захватило власть над мiром, поддержав тайный заговор апостолов против Христа. Это оно много веков проводило в духовной праздности, предаваясь чисто буддистскому созерцанию метафизических истин и заменив Деяние злобными спорами о добре и зле…»



Убиение иудеями Архидиакона Стефана – первого христианского мученика, осужденного синедрионом.

Другим предметом ненависти для автора романа – вполне предсказуемо – становятся Крест и иконы.
Вот как описывается там, к примеру, «ржевская кладбищенская церковь», как и другие подобные, по словам романиста, «опозоренная прошлыми и нынешними языческими изображениями»:
«…Всюду […] висели изображения толстого усатого ассирийского банщика, который пришел на смену истощенному александрийскому монаху».
«…Антихрист, видел в местном храме множество старых людей, которые стояли на коленях и преклонялись вырезанному из дерева изображению распятого на кресте александрийского монаха-затворника, истязавшего в неверии свою плоть…»
«С того же момента, как начали они преклоняться изображению тощего александрийского монаха, с того момента и произошла подмена, и христианство стало врагом Христа. Но если ранее подменяли имеющего плоть, но не имеющего формы Господа изящными греческими идолами из дерева, кости и мрамора, то ныне они начали подменять Творца грубыми вавилонскими кумирами, созданными из материалов тяжелых – металла или камня».
Эта просыпавшаяся в русском народе Вера (не забудем, что «Псалом» был написан в 1974-1975 гг.), нашедшая одно из своих выражений в потребности людей в книгах (молитвословах и Евангелиях), распятиях и иконах, – сильно взбудоражила Горенштейна, вызвав в нем очередной приступ наследственной ненависти. (Тем не менее – обратим на это внимание – сам процесс падения пелены с глаз воцерковлявшихся людей подмечен автором верно.)
«…Обновление молодежи началось с ширпотребовских распятий, которые делались из того же материала, что и кошечки-копилки с дыркой для монет в голове. Он тоже очень мечтал достать себе такое распятие, как когда-то мечтал достать себе финский нож, который видел у сильных мiра сего.



Патриарх Алексий II благословляет крестом с иудейским магендовидом. Фото из Церковного календаря Московской Патриархии за 2000 год.

Поскольку и раньше все достойное подражания было русским и русским все венчалось и награждалось, эти русские распятия помогли отрешиться от прошлого и многое изменить, ничего по сути не меняя.
Он начал читать Евангелие […], и в Евангелии тоже все было русским, отрицающим все нерусское, а самым предельно нерусским было, конечно, еврейское, Моисеево… Моисеево было злым, Христово – добрым… Множество интеллигентных дам, некоторые даже из евреек, приобщившихся к обновленно-русскому, еще более усилили влюбленность в русского Христа… […]



М.В. Нестеров. Душа народа. 1914-1916 гг.

Когда же начали молодые люди переписку от руки евангельских текстов и передачу их друг другу, точно прокламаций, он окончательно понял, что религия не спасет Россию в будущем, как не спас ее атеизм в прошлом. Нет от самого себя спасения, и перед самим собой человек беззащитен. Национальный характер – вот его истинный поработитель».
О многом может поведать описание в романе посещения одним из его персонажей Троице-Сергиевой Лавры – одного из немногих действовавших тогда монастырей.
Чтобы еще лучше понять автора, предварим выписки из него вот этими весьма важными словами отца Павла Флоренского, значительную часть своей жизни прожившего у Троицы: «Чтобы понять Россию, надо понять Лавру, а чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором всмотреться в основателя её, признанного святым при жизни “чюдного старца, святого Сергия”, как свидетельствуют о нём его современники».



К.Ф. Юон. Троицкая Лавра зимой. 1910 г.

Теперь посмотрим, как всё это видел Фридрих Наумович.
«…Некоторое время тому посетил он подмосковный Загорский монастырь, Троице-Сергиеву лавру, и как вернулся оттуда с тяжелым сердцем.
Он всегда боялся кладбища, здесь же было как бы кладбище, могилы которого разрыты для обозрения. Все выглядело этими старыми, разрытыми могилами, приносящими доход от посещений туристов, – монастырские стены, колокольни, трапезная в стиле аляповатого “русского барокко”.



К.Ф. Юон. Успенский собор Троице-Сергиевой Лавры. 1920 г.

Трапезная эта напоминала нарумяненный, окаменевший калач, извлеченный из захоронения, пищу мертвых, страшную для живого рта. И все это было покрыто надписями, как на могилах, церковными – вязью и государственными – строгими буквами. […]


К.Ф. Юон. Трапезная Троице-Сергиевой Лавры. 1922 г.

…Монахи, кто в полном черном облачении со знаками отличия, цепями и крестами, кто в сером, приталенном облачении без всяких знаков, шли по двору в разных направлениях со здоровыми, живыми, полнокровными лицами и обращались с богомольцами спокойно.
Что-то было в монахах от могильщиков, привыкших обращаться с мертвыми телами как с бытовыми предметами повседневного своего труда. […]



М.В. Нестеров. Философы (С.Н. Булгаков и о. Павел Флоренский). Этот двойной портрет художник писал в мае-июле 1917 г. в Сергиевом Посаде вблизи Лавры.

В одной из древних церквей, у именитого, представляющего достояние государства иконостаса, шла служба. Священник в очках, с седой гривой волос сидел в изголовье того, что изображало Гроб Господень – мертвенно поблескивающий серебряный Одр Божий [В действительности, конечно, то была рака с мощами Преподобного Сергия. – С.Ф.], и мужской речитатив его подхватывался женским: “Аллилуйя!” Вереницей шли богомольцы и прикладывались губами к серебряному Одру.
Всё это происходило в полутьме и тесноте. […] И несмотря на “аллилуйя”, чувствовалось русское присутственное место, азиатчина русских учреждений, русское равенство, однообразие и коллективизм».
Эта «азиатчина» в устах потомка скитальцев по восточным пустыням дорогого, конечно, стоит!
Но, разумеется, понимаем, как от всего описанного нашего кошерного Фридриха Наумовича тошнит да выворачивает.



П.Д. Корин. Старинный сказ. 1943 г.

Еврейская закваска лишает Горенштейна возможности понять многое, часто даже ставит его в смешное положение, а потом вновь прямиком ведет к «блевотине своей» – ненависти, по существу являющейся свидетельством безсилия.
«Однажды пили чай и вели очередной нудный русский спор о Христе. Вообще-то русские люди умеют многие дела делать весело и поговорить умеют весело. А о Христе они говорят всегда удивительно нудно и спорят всегда безпорядочно, но убедительно.
Попробуй поспорь с русским идейным христианином о Христе. С первых слов всегда начинает казаться, что ты легко его переговоришь и переубедишь. Слишком скучны и наивны кажутся поначалу его аргументы. Однако чем дольше длится спор, тем более ты ловишь себя на странном впечатлении: ты чувствуешь себя умнее его, а он говорит умнее тебя… […]
…Взгляды были как будто общие, его, Христовы взгляды, изученные по Евангелию, но мiроощущение совершенно враждебное, чужое делало каждое собственное слово неузнаваемым и тебя самого безсильным перед твоим же словом».



П.Д. Корин. Митрополит Трифон. Фрагмент. 1929 г.

Всё это наводит Горенштейна на другие размышления, о Русском уже будущем, как и прежде – злобных и оттого безсильных и не приносящих, в конце концов, удовлетворения, прежде всего, ему самому.
«Русский лесостепной характер испокон веков складывается в коллективе и по сей день на том застыл. Оттого так слаб в нем индивидуализм, оттого характер этот атеистичен, коллективен, и русская церковь даже видом своим подтверждает это. […]
Нет, религия не обновит русский характер, ибо сама она есть порождение русского характера и сама она требует обновления. […]
И так ли далек публично верующий от публично прелюбодействующего? […]
…Евангелие – “возлюби врага своего…” – уведет, пообещает, увлечет и […] передаст, к книгам мистическим. Так, христианский аскетизм неизбежно превращается для молодого верующего в мистическую эротику».



П.Д. Корин. Пересвет и Ослябя. Правая часть эскиза-варианта неосуществленного триптиха «Дмитрий Донской». 1944 г.

Дальше – больше.
«Добрый человек – это не Божий человек, […] в доброте нет Божьего, это слишком мелкое для Бога чувство, но оно самое необходимое грешному маленькому человеку. […]
Гений [Это он, конечно, о своих единолеменнках ведет речь. – С.Ф.] не может быть добрым человеком, ибо он служит Богу, добрый человек не может быть гением, ибо он служит человеку.
Добрый человек редко вносит в мiр добро, ибо к нему тянутся люди дурные, растратившие себя, потерявшие себя, капризные, жадные, требовательные, и добрый человек при них не как врачеватель, а как сиделка при духовно неизлечимых. […]
…Гений и пророк не могут быть добрыми людьми, ибо они тогда согрешат против Бога, отказавшись от Божьего, свыше им данного, ради людского несовершенного и преходящего. […]
Доброта не лечит мiр, но она утешает и спасает от одиночества грешного человека, а значит, укрепляет падший мiр, не даст погубить себя телесно, ибо доброта не духовное, а телесное чувство. […]
Мiр остается злым, но благодаря доброте он существует и не погибнет от собственной злобы. Подлинный христианин – это добрый человек любой религии, но подлинный иудей – это гений и пророк любой религии.
Проанализируйте любого гения, и вы найдете в нем иудейское начало, даже если иудаизм он отвергает. Иудаизм гораздо ближе к Богу, чем христианство, христианство ближе к человеку. […]
Главная неправда христианства в том, что, по его утверждению, служа человеку, можно служить Богу. Другое дело, что Господь в силу грехов людских одобряет и этот путь, хоть он далек от Божьего. […]
…Понял Господь, что человек не способен любить Его не в силу злого умысла, а в силу своего ничтожества. На это способны лишь гении и пророки. Тогда решил он послать Мессию – Христа, чтоб подменить для грешника идеал Любви. Если не могут они любить Бога, то пусть хоть любят друг друга. И на этом идеале была построена цивилизация. Не гении во главе угла ее – не пророк, а добрый человек, который не служит Богу. […]
Человек, живущий по Божьим Заповедям, которые крайне просты, не нуждается в христианстве. […]
Христианство – наиболее умелая игра на грани безбожия. Иудаизм не способен на такую гибкую игру, для этого он слишком серьезен. В христианстве же можно очень сильно верить, будучи неверующим и используя эти преимущества, ибо христианская вера крайне диалектична».



П.Д. Корин. Правая часть эскиза неосуществленного триптиха «Сполохи». 1966 г.

Размышляя подобным образом, читаем далее в романе Горенштейна, «Андрей Копосов, побочный сын Антихриста из колена Данова и русской женщины Веры Копосовой […], чувствовал свое право предостерегать от религиозного соблазна, который приближался к России среди скуки безталанных официальных атеистов, предостерегать, что в будущем религия будет главной опасностью в России. За антирелигиозность будут ненавидеть его, и будут смеяться над ним … […]
В какую игру сыграют русские люди себе и другим на погибель? Много грехов на душе у России, ибо таков ее удел; нации, завладевшей таким пространством, нельзя обойтись без своих и чужих мучений. Однако не готовится ли в будущем страшный грех, за который уже не простит Бог? Грех, когда Святое Евангелие научит незрелые, истосковавшиеся в атеизме души дурному…»



Будущий Патриарх Кирилл принимает от старшего раввина синагоги Парк Ист в Нью-Йорке Артура Шнайера дар: золотое яблоко.

Тем, кто прочитал эти два последних поста, в которых широко цитируется роман Фридриха Горенштейна «Псалом», смогут, думаю, по достоинству оценить то, что им сегодня нередко пытаются внушить некоторые «люди Церкви». Вроде того, например, что некоторые-де правила Вселенских Соборов и Святых Отцов, предупреждавшие о душевредности общения с иудеями, давно уже устарели.
Однако приведенные нами цитаты из романа, с завидной периодичностью переиздающегося и потому постоянно присутствующего на полках наших книжных магазинов, свидетельствуют, думаю, всё же об ином.
И вот вопрос: может ли быть чтение подобного рода книг и общение с такого рода персонами безвредно для христианина. Что это, если не «совращение в жидовство» (в богословском понимании этого последнего термина)?



Продолжение следует.
Tags: Фридрих Горенштейн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments