sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ПОМНИТЬ НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ, или Где тут запятая? (часть 3)

1.
М.В. Нестеров. Отцы-пустынники и жены непорочны.

В своем извращенном понимании сути взаимоотношений женщины и мужчины в православном браке Тоня, увы, не одинока. Выставляя как щит рассуждения о «девственном браке», о котором она и подобные ей знали только по книжкам, такие жены, как справедливо пишет автор повести, обычно «хирели, затихали и затухали – а чаще просто быстро превращались в сварливых полустарушек. … Сухие руки, сухие губы…»
То же после встречи с Тоней подтвердила и Лара, женщина, беззаконно разделившая ложе со Львом Деляновым в Столетовке: «Сухая она».
Ветвь сухая, нежизнеспособная… Оглянитесь, сколько таких вокруг…
Нет гармонии в отношениях, а, значит, и красоты. А некрасивость, как предупреждал Ф.М. Достоевский, непременно убьет.
«А ведь так бывает, – размышлял и сам Лев Делянов, – что Вера убивает Любовь. Встает между двумя людьми, причем, на самом деле, не тогда, когда они разной веры, а чаще, гораздо чаще, когда одной…»
Не страсть к женщине и любовь к лесу уводит Льва Делянова из семьи, а забвение венчанной женой своего долга и отсутствие у нее любви, не абстрактной, а данной в Новом Завете (1 Кор. 13, 1-13).
По справедливому замечанию одной из лесковских героинь: «Это никогда не уляжется в сердце ее мужа, которое она разбила, как девчонка бьет глиняную куклу».
По существу это самочинное умерщвление плоти женой, при этом она покушается и на плоть мужа, поскольку супруги, согласно православным верованиям – едина плоть.
Тоня заставляет физически и душевно страдать своего мужа, загоняя его в конце концов в постель к Ларе, при всей, конечно, и его ответственности за это. Он, кстати, и осознает это: «Я виноват».
По глубинной своей сути Антонина эмансипированная женщина, прикрытая, словно камуфляжем, платком. Еще более выявляют эту ее суть дети, настроения которых формируются, разумеется, не без ее участия.
Не шелохнувшись и не проронив ни слова, наружно полной смиренницей, сидела она во время безобразной (в любом случае) сцены, когда ее (но и его ведь тоже!) сын Тихон избивал отца. Цепочка измен и подлостей советских и постсоветских поколений налицо. Лев Львович – внутренне таков же.
После этого в Прощеное воскресенье Антонина «демонстративно подвела отца и сына друг к другу и сказала “Ну, просите прощения и миритесь”, но Тихон сказал, что все это ложь и выдумки, а он, Тихон, атеист. Антонина не ответила ничего, отошла, и Тихон тоже, развернулся и отошел. “Я вам здесь не нужен – все чаще говорил Делянов Антонине – Вам без меня лучше будет”. “У тебя еще есть Алена – отвечала Антонина – Ты же знаешь, как она тебя любит”». Как видим, сына Тихона мать уже вывела за скобки. Сама. И то, что отца возненавидел, и атеистом стал, – всё это как будто ничего страшного. Младшая же дочь, в ее расчетах, была тем магнитом, который мог еще удержать мужа в семье. Саму себя Антонина, вероятно, не хотела утруждать этим. Хлопотно, трудно и ниже ее достоинства.
А вот уже разговор в Столетовке, когда связь мужа была налицо:
«– Ты прекрасно знаешь, что жить вместе мы с ним не сможем.
Речь шла, конечно, о Тихоне.
– Живите спокойно. В конце концов, просто не замечайте друг друга – ответила Антонина. – Хотя я считаю, что вы должны помириться».
Одним словом, как написал в одном из своих стихотворений Ярослав Смеляков: «Никакая не мать, не жена». А посвятил он его, напомним, революционерке, этакой «Гадюке», если вспомнить другого классика – Алексея Толстого. Неожиданное (и при этом знаменательное!) сходство.
Так кто же она, Антонина Делянова, та ли, за кого она сама себя выдает и кем себя ощущает, а мы всё это почему-то принимаем за чистую монету?

Лишь одной революции дело
Понимала и знала она…


И что же в нашем случае следует понимать под словом «революция»?
Выбор 1980-х совершенно явно завел героев в тупик, загубив не только жизнь, но, возможно, и души.
Но, как это часто бывает, никакого велосипеда тут изобретать было не нужно. Пример уже давно учинен был. И содержался он в нашей спасительной русской литературе, в образах, созданных многими поколениями наших писателей.
Таков, например, один из наиболее пленительных и одновременно малоизвестных женских характеров в романе Н.С. Лескова «На ножах».
Генеральша Александра Ивановна Синтянина кое-чем схожа с Антониной Деляновой. Знакомые о ней тоже говорили: «Она святая!» Она также жила в непростую эпоху разлагавших Россию «Великих реформ»: «Я, незаметная и неизвестная женщина, попала под колесо обстоятельств, накативших на мое отечество в начале шестидесятых…»
О себе она свидетельствовала: «Я всегда верила и верую в Бога просто, как велит Церковь, и благословляю Провидение за эту веру». Именно из этого вытекало и другое ее убеждение: «брак это наша святыня жизни».
Вот ее представление о сути этой святыни: «Я бы ему дала столько, сколько он может взять для своего счастья, и не ввела бы его в искушение промотать остальное… Что мне в поэте, который приходит домой брюзжать да дуться, или на что мне годен герой, которому я нужна как бы забава, который черпает силу в своих, мне чуждых борениях? …Уж если ты, милый друг мой, если ты выбрал меня, потому что я тебе нужна, потому что тебе не благо одному без меня, так (Александра Ивановна, улыбаясь, показала к своим ногам), так ты вот пожалуй сюда; вот здесь ищи поэзию и силы, у меня, не где-нибудь и не в чем-нибудь другом, и тогда у нас будет поэзия без поэта и героизм без Александра Македонского… Взять в руки это вовсе не значит убить свободу действий в мужчине или подавить ее капризами. Взять в руки просто значит приручить человека, значит дать ему у себя дома силу, какой он не может найти нигде за домом: это иго, которое благо, и бремя, которое легко. …Если бы вы попали в эти сжатые руки, так бы давно заставила вас позабыть все ваши муки и сомнения, с которыми с одними очень легко с ума сойти».
Правда жизни тут полная. Причем, доверила она ее человеку, которого скрытно любила. Но долг по отношению супругу был при этом нерушим (как и для Пушкинской Татьяны: «Но я другому отдана; Я буду век ему верна»). Как говорила – так и жила, заслужив искреннее уважение благоговевшего перед ней ее первого супруга, вдового генерала-жандарма. Выдержанный и скупой на слова, этот престарелый ветеран Турецкой кампании так однажды ответил на неловкое замечание одного из своих добрых знакомых: «“Чего моя супруга терпеть не может, то всегда и скверно, и мерзко”, – и с этим он поцеловал два раза кряду руку …жены».
Генеральша – человек цельный. По ее словам, она «была всегда точно такая и всегда думала так, как говорила в эту минуту».
Вот ее разговор с изуродованной нигилистами своей антагонисткой:
«– Безнаказанно жить с кем должно для честной женщины невозможно, потому что такая жизнь всегда более или менее сама в себе заключает казнь, и свет, исполняющий в таких случаях роль палача, при всех своих лицемериях, отчасти справедлив.
– И вы бы его спокойно несли, этот суд? – воскликнула Бодростина.
– Конечно, несла бы, если была бы его достойна.
– И несли бы безропотно!
– На кого же и за что могла бы роптать?
– И вы не пожелали бы сбросить с себя этой фальши?
– Сбросить? Но зачем же я могла бы пожелать сбросить то, чего мне гораздо проще было не брать?»
Настоящая русская православная женщина, идущая Царским путем…
Так ее воспитали, так она жила, живет и жить будет, так воспитает своих детей, которых пошлет ей Бог во втором уже браке с Подозеровым. Благословил же на это супружество Александру Ивановну незадолго до кончины сам муж ее генерал, человек самой обычной крепкой веры русского служивого человека («…Отпускаться будет нечем у сатаны, – признавался он незадолго до кончины и, указывая на Образ Христа в Терновом венце, продолжал: – Одни вот-с Его заслуги, вот-с вся и надежда».)
И вот в своем завещании, незадолго до роковой операции врученном «Испанскому Дворянину» (Подозерову), он «с привычной ясностью настоящего делового человека» так излагал последнюю свою волю: «…Прошу ее, не соблюдая долгого траура, выйти замуж за Андрея Ивановича Подозерова. Чем скорее ими будет это сделано, тем скорее я буду утешен за могилой и успокоен, что я не всю ее жизнь погубил и что она будет еще хоть сколько-нибудь счастлива прежде, чем мы встретимся там, где нет ни жен, ни мужей и где я хочу быть прощен от нее во всем, что сделал ей злого. …Я знал и знаю, что моя жена любит вас с тою покойною глубиной, к которой она способна и с которою делала все в своей жизни. Примите ее из рук мертвеца, желающего вам с нею всякого счастия».
Прочтем всё это и, если в состоянии, устыдимся самих себя и убедимся, сколь мы малы и ничтожны.
Однако Тоня Делянова (возвратимся вновь к героине «Забыть-реки»), как будто, не читала русской литературы, хотя вряд ли, ведь она филолог по образованию. Но судя по повести, не любила ее и не принимала, более того ставила ни во что. Попытавшегося как-то за столом прочитать стихи любимого им Ф.И. Тютчева мужа Тоня, «едко усмехнувшись», срезала вопросом: «Это что, отец Церкви, что ли?»
Хожение Антонины, по определению Н. Клюева, в таком «жестоком Православии» губительно не только для ее супруга и семьи в целом, но и для нее самой.
Слова, сказанные ею во время попытки примирения с мужем, поначалу вроде бы дают надежду: «Это неизбежно было. Я сама виновата, Лева». При этом, «она, всхлипывая, вдруг уткнулась в него».
Но, услышав слова искреннего покаяния супруга («Нет, это я – ответил Делянов – Прости меня»), она тут же встрепенулась и вдруг решительно заявила: «Нет, не надо».
«Она отвела его руки, подняла голову. В глазах не было ни слезинки. – Бог простит».
Нет, Тоня не Авдотья Рязаночка, отправившаяся в неизвестность освобождать мужа из татарского плена. Она из другого теста. Она сухая ветка.
Это иссушение себя Тоней сродни запащиванию в смерть. Существовало когда-то такое явление. Правда те, как правило, были одиноки, решая сами за себя, у этой ведь были муж и дети…
Внешнее безстрастие и молчание матери на выходку сына, избившего на ее глазах отца, ее венчанного мужа, похоже, скорее, на молчаливое согласие с преступившим законы Божии и человеческие чадом, заявившим, кстати, при этом: «У меня мать святая!»
Не горя о «святости», есть сильные сомнения в том, вполне ли она православная.
Что-то заставляет нас вспомнить тут слова К.П. Победоносцева из его письма графу Л.Н. Толстому: «Ваш Христос – не мой Христос».
И еще один вопрос: если это отношения православных, то в чем тогда преимущество христианской семьи перед Филемоном и Бавкидой – известными супругами античного (т.е. столь презираемого Тоней языческого) мiра?
И вот еще что: наши родители, крещенные нашими дедушками и бабушками, но никогда, как правило, не ведшие церковный образ жизни, были на деле большими христианами, чем их дети, отрясшие во имя веры (веры ли? или всё это происходило в рамках известного конфликта отцов и детей?) прах на порогах отчих домов, жившие по церковным правилам и аккуратно причащавшиеся каждую неделю. И, видимо, за всё, что понесли те люди, до сих пор заплевываемые негодяями как «совки», многие из них удостоились перед переходом в тот мiр принести покаяние, причаститься и собороваться. Если будем честны (а зачем тогда и браться за перо?), то признаем: так было у многих из нас. И, может быть, в этом (примирении родителей с Богом) и была единственная хоть какая-то заслуга, которая зачтется нетерпеливым их детям там…


Продолжение следует…</b>
Tags: Владимiр Карпец
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments