sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ПОМНИТЬ НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ, или Где тут запятая? (часть 2)

2.
К.С. Петров-Водкин. Селедка. 1918 г.

Если брать внешнюю, бытовую, посюстороннюю часть повести, то налицо наличие двух реальных планов. Первый, наиболее приземленный – легко узнаваем.
Жизнь провинциального населенного пункта в перестройку (как говорится, не дай вам Бог жить в эпоху перемен), разложение всех мыслимых отношений – от экономики до морали. В результате – потеря человеческого облика. Видимое большинство пускается во все тяжкие. Всё очень по-русски…
Железнодорожный узел Столетовка, в которой обитает теперь переехавший из Москвы то ли писатель, то ли журналист Делянов. Рядом городок Стекольный, зарплату в котором платят натурой (хрусталем), который рабочие, итээры и конторские сбывают пассажирам поездов дальнего следования, ненадолго останавливающихся на станции Столетовка для смены локомотивов. Вырученные деньги идут на «жратву» и «одежку». С остальным – в «чепок», местный «пивняк», распивочную. Там водочка, пиво «Мальцов», которое под дореволюционной еще маркой гонит местный еврей Лев Залманович «то ли Зак, то ли Зэк», под пельмешки с майонезом. Плохо ли? Разве что после похмелья. Ну, так ведь это потом…
Так ли мечтали жить? Наверное, нет, но так, увы – как всегда? – вышло…
В этом контексте матерок в словесной ткани повести выглядит весьма органичным. Любые замены выглядели бы не только фальшивыми, но и кричаще яркими заплатами, нежели крепкое – но в данном случае на месте – русское «заветное» словцо. Соленое слово рядом с солеными моховиками под водочку. Эх, хорошо сидим… хорошо пошло!..
Этому реальному мiру как бы противостоит, сосуществуя рядом с ним и при этом одновременно, мiр леса, третьей тихой охоты. Грибы, Мещера – всё это заставляет нас вспомнить сразу С.Т. Аксакова и М.М. Пришвина, К.Г Паустовского и В.А. Солоухина. Автор повести рассказывает не только об искусстве брать грибы, но и том, какие они сами – эти древнейшие насельники наших лесов. Эрудированность повествователя в этом описании не книжная, проистекает она из многолетнего опыта завзятого грибника.
Однако главное в художественном произведении, как известно, всё же конкретные люди со своей жизнью и прошлым – их взаимоотношения, чаяния, внутренний мiр. И поскольку речь идет еще и о произведении русского писателя, то, конечно, любовь мужчины к женщине и, разумеется, к Родине.
Всё это дано через восприятие героев, принявших веру в 1980-х. А это особый мiр, резко отличающийся не только от преодоленного (преодоленного ли?) советского прошлого, но и от вожделенного (вот только знаемого ли подлинно?) старозаветного, дореволюционного.
Как это свойственно неофитам вообще, принимали они всё чрезвычайно, часто даже чрезмерно, серьезно. В этой среде греховным признавался даже уже и «пир мысленный» – чтение книг философских и любой другой неправославной литературы.
Все они, как правило, вспоминали о своих «корнях». Однако религиозность бабушек и дедушек преувеличивать всё же не следует: покрестить и отпеть, пусть это и немало, всё же еще не церковная жизнь.
Это возвращение на круги своя имело, пусть и едва заметный, но всё же привкус очередного эксперимента. Где-то еле уловимо витало до боли знакомое: Отречемся от старого мiра…; Мы наш, мы новый мiр построим… И конечно же, нетерпение (не нетерпимость, а именно нетерпение: чтобы всё было прямо здесь и сейчас!).
Слишком как-то легко рвали семейные узы (подобным образом некогда «уходили в народ» «в революцию»). Искренне, с горящим сердцем… Совершенно упуская из виду, что подлинно духовное горение не должно обжигать или ослеплять окружающих. Только согревать и светить.
Знавал я одного такого монаха (теперь он уже иеромонах, а, может быть, и более того), оставившего престарелых родителей и нескольких детей от трех распавшихся браков. Родители, смирившись, сходили в могилу один за другим. Отец после смерти супруги (женщины сильной и властной) долго звонил мне и моей дочери. Ему было одиноко. Чем мог, материально он помогал разбросанным по городам и весям своим почти не знакомым ему внукам и внучкам, и при этом по старомодному блюл честь семьи: сколько помню, ни разу он не осудил сына, долго не могшего найти свою обитель. Так кто же здесь христианин? – спрашивал я себя. На память приходил Преподобный Сергий Радонежский – один из великих отцов русского монашества, – всей своей жизнью, казалось, подававший пример последователям: сначала он упокоил своих родителей и лишь затем оставил мiр…
Знакомый же мне монах поступил «по правилам»: если, мол, отрекся от мiра – так отрекся и ничто мiрское меня теперь не касается. Отряс, как говорится, прах прошлого со своих ног. (Как хотите, а снова знакомые мотивы.)
Для любого трезвомыслящего из тех, кто вел тогда церковную жизнь, теперь ясно, что была она лишена нормального течения, а потому неизбежно накладывала отпечаток на весь ее строй жизни, видоизменяя его в соответствии с возникшими вдруг реалиями.
«Свободы наглотались мы как водки», – сказано поэтом иного направления, но всё же о том самом времени.
Много воды утекло с той поры. Кое-что изменилось. Нет уже того горения. Да и отношения в самой Церкви складываются по-другому, всё более сближаясь с положением дел в светском обществе. Лучше ли стало от такого «трезвения»? Не знаю. Но почему-то вспоминаются слова Апокалипсиса: «…Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: “я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды”; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Отк. 3, 15-17).
Именно в описанных нами кратко условиях герои повести решают вечные метафизические и историософские проблемы, богословские вопросы: семейные, взаимоотношения мужчины и женщины, будущее России, Монархии и, конечно же, – куда от него денешься? – еврейский.
В повести всё правда. И Льва, и Тоню, и Тихона, и Аленушку Деляновых, и Алика, Лару, Ольгу, Леху – я их всех видел-перевидел, пусть и под другими именами.
Главный герой Лев Львович Делянов, похоже, тоже пережил трагедию разрыва с родителями, подробности которой остались за рамками повествования. Отец его был «главным инженером одного из крупных наших атомоходов». Сын пошел другим путем.
Это предательство еще аукнется. Как говорится, не стреляй в прошлое из пистолета – не получишь в ответ пушечный залп.
Сам В.И. Карпец не только сторонний наблюдатель типичного конфликта 1980-х, о чем он ранее рассказал в романе «Как музыка или чума»… И всё же неправильным было бы полностью уподоблять автора своему герою Делянову, до полной их неразделимости. Лев Львович Делянов, да и его семья – куда более «отстраненные» образы, чем почти автобиографический герой предыдущего романа Андрей Ветвицкий. О понимании трагичности разлома и искреннем желании его преодоления свидетельствуют вот эти строчки Константина Случевского, предпосланные В.И. Карпецом в качестве эпиграфа к сборнику своих стихов «Утро глубоко» (1989), когда отец его еще не отошел в мiр иной:

…И первым добрым делом их,
когда они придут,
то будет, что отцов своих
они не проклянут.


Трагедия это двойная: отталкивание сыновей от родителей при непреодоленном разрыве последних со своими, в свою очередь, предками из потонувшего Русского мiра. И еще одно важное замечание: это отречение 1980-х – дело свободного выбора, а не продолжающегося развития, которое якобы прервать невозможно…
При этом твердость в отречении от прошлого еще не означает настоящей (а не кажущейся) убежденности в сверхценности новообретенного. Как пишет В.И. Карпец: «Делянов не мог сказать сам себе, что не верил в Бога. Нет, он верил, и, как многие, бурно, как тогда говорили, воцерковлялся в середине восьмидесятых. […] Но постепенно он к Церкви охладевал».
Антонина, супруга Льва Делянова, «столичная жительница и, как это называется, интеллигентка в нескольких поколениях, выпускница филфака». Работала она в МИДе, в бюро переводов. По ее собственным словам, «ей нужна была только Церковь».
Явление это – крайне распространенное в «неофитской среде». Оно же и питает многие насмешки, а теперь и прямую злобу у врагов Церкви, особенно в последние годы. Сам Владимiр мне рассказывал, что обобщению своих переживаний и наблюдений он во многом обязан еще и работой над переводом католической доминиканской, во многом «бракоборной», «Золотой легенды» XII века, в которой супружеская холодность возводится в христианскую добродетель. «Слава Богу, что все это не вышло!» – говорил мне переводчик, одновременно выражая некую внутреннюю благодарность оригиналу за то, что он помог ему привести свои «очарования и разочарования» в порядок, по крайней мере, мысленный.
К супружеским обязанностям Тоня относилась «с брезгливостью». Автор так описывал суть их взаимоотношений: «Когда Делянов спрашивал, быть может, она хочет… в монастырь, она отвечала: “Нет, зачем же, я хочу детей”. На вопросы – частые довольно – о том, что, быть может, он, Делянов, чем-то ей неприятен, и так давай тогда вовсе прекратим это, она отвечала – “Нет, зачем же, ты же мой муж, а с мужем это не запрещено”. Начиналось всё сначала. Делянова томило, она уступала».
Вполне закономерно, что жена, извращенно понимающая свое естество, сотворенное Создателем, и презревшая обязанности, вмененные Им же, засыхает, превращается в сухую смоковницу.
«Безплодной смоковницей» называют обычно человека, жизнь которого не приносит никаких результатов. Выражение это восходит к одному из Евангелий, рассказывающему о том, как однажды Иисус Христос подошел к росшей при дороге смоковнице (инжирному дереву) и не найдя на ней ни одного плода, «кроме одних листьев», сказал: «Да не будет же впредь от тебя плода вовек». Только сказал, как сразу же смоковница засохла.


Продолжение следует…</b>
Tags: Владимiр Карпец
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments