sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 50)




Прения с Феофаном


«“…Долго ли муки сея, протопоп, будет?” И я говорю: “Марковна, до самыя смерти!”»
«Житие протопопа Аввакума».

«Боже, как грустна наша Россия!»
А.С. ПУШКИН.


Одна из центральных линий фильма, основной его узел – собеседования Андрея Рублева с Феофаном Греком.
Это киноновеллы «Феофан Грек», «Страсти по Андрею» и «Набег».
«В фильме, – делился в августе 1967 г. своими размышлениями о только что снятой ленте в беседе со своим однокашником, режиссером Николаем Гибу, Андрей Тарковский, – идет спор между Феофаном Греком и Андреем Рублевым; оба талантливы, это я знаю, но не знаю, кто из них талантливее.
Что Андрей Рублев – гений, мне известно; Феофан может быть более талантливым, потому что он непосредственно отражает ужас того времени в своих персонажах, в своих бегах, т.е., что он видел – то он и рисовал. […]
Я Феофана люблю. Что он видел, то он и выражал в росписи. Рублев тоже все видел, но он выстрадал увиденное значительно глубже, чем Феофан. И гений его в том, что он нашел возможным создать нравственный идеал, который более необходим в состоянии потрясения, т.е. в чистом виде, и этим он доказал диалектичность искусства: он почувствовал, что необходимо испытать человеку... И создал образы, которые могут спасти человека.
Именно поэтому я не могу назвать его творчество трагедией. Он создал светлый, нравственный идеал, и меня огорчает то обстоятельство, что для многих это оказалось недоступным, непонятным».




Хорошо известные кадры киноновеллы «Страсти по Андрею»: на экране появляются голые ноги Феофана, сидящего – для излечения ломоты – в муравейнике.
Начинается спор Андрея с Феофаном.
«Феофан: Ну хорошо. Ты мне скажи по чести: темен народ или не темен? А? Не слышу!
Андрей: Темен! Только кто виноват в этом?
Феофан: Да по дурости собственной и темен! Ты что, грехов по темноте своей не имеешь?
Андрей: Да как не иметь...
Феофан: И я имею! Господи, прости, прими и укроти! Ну, ничего, Страшный суд скоро, Все, как свечи, гореть будем. И помяни мое слово, такое тогда начнется! Все друг на друга грехи сваливать начнут, выгораживаться перед Вседержителем...
Андрей: И как ты с такими мыслями писать можешь, не понимаю! Восхваление еще принимаешь. Да я бы уже давно схиму принял. В пещеру бы навек поселился!
Феофан: Я Господу служу, а не людям. А похвалы? Сегодня хвалят, завтра ругают, за что еще вчера хвалили. А послезавтра забудут. И тебя забудут, и меня забудут. Суета и тлен все! Не такие вещи и то забывали. Все глупости и подлости род человеческий уже совершил, и теперь только повторяет их. Все “на круге своя”! И кружится, и кружится! Если б Иисус снова на землю пришел, Его бы снова распяли!»




Словно в подтверждение этих последних слов, в той же киноновелле далее мы видим сцену «Русской Голгофы», на всем протяжении которой прения иконописцев продолжаются…
«Андрей: ...Напоминать надо почаще, что люди они, что русские, одна кровь, одна земля. Зло везде есть, всегда найдутся охотники продать себя за тридцать серебреников, а на мужика все новые беды сыплются: то татары, по три раза за осень, то голод, то мор, а он все работает, работает... несет свой крест смиренно, не отчаивается, а молчит и терпит, только Бога молит, чтоб сил хватило. Да разве не простит таким Всевышний темноты их...»
Эти слова обращают нас и к иному, еще более важному.
Вспомним «Дневник писателя» Ф.М. Достоевского за 1873 год (глава «Влас»):
«Говорят, русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно так, но Христа он знает и носит Его в своем сердце искони. В этом нет никакого сомнения. Как возможно истинное представление Христа без учения о вере? Это другой вопрос. Но сердечное знание Христа и истинное представление о Нем существует вполне. Оно передается из поколения в поколение и слилось с сердцами людей. Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос, и он любит образ Его по-своему, то есть до страдания. Названием же православного, то есть истиннее всех исповедующего Христа, он гордится более всего. Повторяю: можно очень много знать безсознательно».
Да, русские крестьяне, в массе своей не умевшие читать и, главное, не имевшие в своем распоряжении нужных книг, получали наставление в Христианских истинах, в основном на слух, на службах в храмах. Но ведь и зиждущееся на этом Литургическое богословие, как известно, является наиболее выверенным и чистым.
Во всем Христианском мiре Русский народ – единственный, связавший не только свою историю или будущность, но и саму сущность с Верой в Господа нашего Иисуса Христа, да так сам себя и назвавший…
В один из, пожалуй, самых страшных периодов отечественной истории, в 1919 г. литературовед и священник о. Сергий Дурылин, размышляя об этом, писал: «Русский народ – христианин, он сам себя так назвал по признаку веры, а не как другие народы по признаку труда или рода жизни. Этим признаком он определил себя: он хрестианин, хресьяин, крестьянин, а не agricola, Landmann, Markmann, paysan, villan и т.д.»




Заключительный, важнейший по смыслу разговор Андрея с почившим уже к тому времени Феофаном – то ли во сне, то ли наяву – происходит в конце киноновеллы «Набег».
«Андрей: Послушай, что же это такое делается? Убивают, насильничают, вместе с татарвой храмы обдирают, а, ведь ты говорил мне... Только мне теперь хуже, чем тебе. Ты уж помер, а я ...
Феофан: Помер? Ну и что?
Андрей: Да не о том я. А что полжизни в слепоте провел! Я же для них, для людей делал, днями – ночами. Не люди ведь это, а? Правду ты говорил. Правду.
Феофан: Мало ли что я тогда говорил? Ты вот теперь ошибаешься, я тогда ошибался.
Андрей: А разве вера не одна у нас, не одна земля?.. Не одна кровь?
…А один татарин даже улыбался, кричал все: “Вы и без нас друг другу глотки перегрызете”. А? Позор-то какой!
…Знаешь, я писать больше никогда не буду.
Феофан: Почему?
Андрей: Не нужно это никому. Вот и все.
Феофан: Подумаешь, иконостас сожгли. Да меня, знаешь, сколько пожгли? Во Пскове, в Новгороде, в Галиче! Великий грех на себя берешь!
Андрей: Я тебе самого главного не сказал. Человека я убил... русского. Как увидел я, что тащит он ее...
Феофан: За грехи наши и зло человеческий облик приняло. Покушаешься на зло, на человеческую плоть покушаешься. Бог-то простит, только ты себе не прощай. Так и живи, меж великим прощением и собственным терзанием...
Андрей: Русь, Русь... все-то, она, родная, терпит, все вытерпит. Долго еще так будет, а? Феофан?
Феофан: Не знаю. Всегда, наверное... Всё же красиво все это».




Собственно, это взгляд на Россию Пушкина, Тютчева, Мусоргского.
Тут многое вспоминается…
И слова боярина Шакловитого из третьего действия оперы «Хованщина» М.П. Мусоргского, обращенные к Руси:


Стонала ты под яремом татарским, шла, брела за умом боярским.
Пропала дань татарская, престала власть боярская,
А ты, печальница, страждешь и терпишь!




И, конечно, знаменитое стихотворение Ф.И. Тютчева 1855 года:

Эти бедные селенья,
Эта скудная природа –
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!

Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.


В связи с этими известными стихами С.Н. Дурылин заметил, что, кроме гоголевской России, по которой разъезжал в своей бричке Чичиков, была еще тютчевская Русь, которую «в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя».)



Нельзя, конечно же, пропустить и известное письмо А.С. Пушкина П.Я. Чаадаеву, написанное поэтом в конце своего жизненного поприща, 19 октября 1836 г., в ответ на первое «Философическое письмо» Петра Яковлевича:
«Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. […]
Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и безцельной деятельности, которой отличается юность всех народов?
Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – так неужели все это не история, а лишь бледный полузабытый сон? […]
Хотя лично я сердечно привязан к Государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал».




Письмо это мы приводим еще и потому, что сам Андрей Тарковский считал его одним из важнейших текстов Русской мысли.
Именно его в фильме «Зеркало» читает вслух по старинному пушкинскому томику мальчик Игнат сестре главного героя в комнате, на стене которой хорошо виден рекламный плакат Михаила Ромадина к картине «Андрей Рублев» с репродукцией «Троицы» Преподобного иконописца.
Все эти сюжеты словно бы закольцовывают существенный период творчества режиссера, являя собой грандиозную симфонию важнейших для понимания прошлого, настоящего и будущего России смыслов.



Продолжение следует.
Tags: «Андрей Рублев» Тарковского
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment