sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 44)




«В падении и восстании»


«Пора бы, кажется, остановить этот старый прием затыкать рот человеку тем, что вы, де, “не призваны”. Кому это открыто, кто к чему призван?»
Н.С. ЛЕСКОВ.


«При встрече с новым настоящим поэтом всегда возникает парадоксальное и прекрасное чувство, будто вдруг ты стал понимать неизвестный тебе доселе язык, для овладения которым ты, однако, не приложил никаких усилий».
Лучиан БЛАГА.


Художественный фильм, как произведение высокого искусства, который был бы способен удовлетворить зрителя православно-патриотической настроенности, в принципе вообще, по-моему, невозможен.
Мы не берем здесь в расчет поделки à la Lungin с заранее заданными известными целями, а имеем в в виду нечто иное...
В качестве примера, пожалуй, можно привести картину «Орда» 2012 г., режиссер которой Андрей Прошкин попытался переложить на язык кино подвиг Святителя Алексия, митрополита Московского.
Фильму покровительствовала кинотелекомпания «Православная энциклопедия», входящая в состав одноименного церковно-научного центра. Она и продюсировала картину, первоначально называвшуюся «Святитель Алексий». (Ситуация, как мы уже это однажды отмечали, прямо противоположная по сравнению с фильмом Андрея Тарковского, называвшегося первоначально «Страсти по Андрею».)
В татарских СМИ, как это было нетрудно ожидать, немедленно появились статьи, авторы которых возмущались злонамеренным искажением истории и культуры Орды, тем, что в картине показано «мнимое» превосходство русских над татарами.
Консультант фильма, кандидат исторических наук В.Г. Рудаков отказался от сотрудничества со съемочной группой из-за антинаучности картины, заявив, что город, изображенный в ней, «к историческому Сараю не имеет никакого отношения», отметив при этом, однако, что фильм в целом наверняка понравится массовому зрителю.
И действительно, критика, за исключением татарской и крайней православно-патриотической, в целом была положительной.
Говорили, что картина эффектно балансирует между житием и историческим эпосом.
Не обошлось, конечно, и без исторических аллюзий. Один из критиков замечал: «В какой-то момент мы ловим себя на том, что изощренное коварство и страсть к власти, которые принято называть византийскими или макиавеллиевскими, на самом деле присущи именно нашим соотечественникам и современникам».
По мнению кинокритика Антона Долина, авторы фильма «рискнули ответить сразу на два (отнюдь не взаимоисключающих) вопроса: “Почему мы – Орда?” и “Почему мы – не Орда?”»




Однако не одни лишь фильмы являют нам примеры такого рода. Вспомним литературу. Причем русскую классику.
В свое время ревнителям претили даже А.С. Пушкин с его «Борисом Годуновым» и граф Л.Н. Толстой с его «Войной и мiром», в которых многие с удовольствием выискивали разного рода неточности.
Не была исключением и лента А.А. Тарковского «Андрей Рублев» – великий фильм великого режиссера.
Некоторые объявляющие себя «православными» или «патриотами» критики ведут подробный список прегрешений режиссера, сличая жизнь исторического иконописца и преподобного с образом, созданным в картине.
При этом игнорируется ряд важнейших фактов.
Во-первых, как мы уже отмечали, исторические данные о реальном Андрее Рублеве ко времени создания и выхода ленты в прокат были ничтожны. Скудны они и в настоящее время.
Во-вторых, иконописец был прославлен в лике преподобных лишь в 1988 году.
В-третьих, «нарушил», «попрал» и т.п. обвинения можно выдвигать лишь по отношению к человеку, позиционирующему себя церковно-верующим.
К вере Андрей Арсеньевич шел всю свою жизнь. Мы еще расскажем об этом. Однако в описываемое время он не был человеком церковным, впрочем, – давайте будем честны! – как и многие из нынешних его рьяных критиков.
Хотя, при этом, Андрей Арсеньевич и был человеком по духу глубоко русским, а, следовательно, по слову Ф.М. Достоевского, православным, хотя, повторим еще раз, и нецерковным.
Нынешние же ниспровергатели Тарковского, предаваясь критическому задору, забывают самую «малость»: важно не то, сколько человек падал, а сколько, опираясь на милость и помощь Божию, вставал.
Ответ же на вопрос «како веруеши?» дает, в известной мере, заключительная киноновелла картины – «Колокол», о чем мы еще расскажем.
И, наконец, напомним слова А.С. Пушкина, прекрасно раскрывшего сущность подобных «борцов»: «Толпа […] в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».




Подчеркнем еще раз, что ведем мы разговор не просто о книгах и фильмах, как таковых, а только о тех, которые имеют отношение к подлинному искусству.
Нас совершенно не волнует ширпортреб, в т.ч. православно-патриотического пошиба, получающий соответствующие благословения, премии, имеющий «хорошую критику» и тиражи. Таковых поделок пруд пруди. Да вот только публичная жизнь их и мiрская слава непродолжительна: от силы одно-два поколения. Затем они неостановимо уходят в вечное забвение.
Неразумно также забывать и о том, что серьезные претензии, с точки зрения Истины и исторической достоверности, легко можно предъявить не только по отношению к трудам церковных историков, но также и ко многим старым и новым житиям святых.
Упомянем здесь хотя бы таковые – уже становившиеся предметом серьезной критики исследователей (причем, не атеистов, а людей верующих) – святителя Филиппа Московского, преподнобномученика Корнилия Псково-Печерского или преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы Феодоровны.
А редакторская работа над житиями православных святых святителя Димитрия Ростовского?




Современный церковный историк игумен Митрофан (Баданин), в прошлом морской офицер, служивший на Северном флоте, прямо пишет в одной из своих работ, что открытые недавно исторические источники «позволяют сделать принципиальный вывод о том, что первоначальные правдивые жития, написанные […] в первой половине XVII века, в последующее время подвергались значительной корректуре в соответствии с “новыми веяниями времени”. […]
Об этом неблагополучии в нашей агиографии еще в конце XIX века писали видные церковные историки. “У наших писателей житий, – справедливо замечал академик Е.Е. Голубинский, – поставлялось главное достоинство их творений не в подробной и обстоятельной передаче сведений о святых, а в риторической благоукрашенности речи, так или иначе достигаемом многословии и затейном краснословии”.
Не секрет, что, начиная с XVII века, в российской агиографии стала прогрессировать некая сознательная отстраненность житий от фактического жизненного материала, когда важной становилась “не живая цельность характера, с его индивидуальными особенностями, а лишь та сторона его, которая подходит под известную норму, отражает на себе известный идеал” [В.О. Ключевский].
Для написания такого “условного” жития находилось и “благочестивое” оправдание: “Житие святого составляет принадлежность богослужения и, будучи обязательно прочитываемым в церкви на шестой песни канона, должно быть настроено на возвышенный хвалебный тон церковных песней, что требует от него не живых конкретных черт святого, а именно типических, отвлеченных, чтобы сделать эту прославляемую личность чистым олицетворением отвлеченного идеала” [П.В. Знаменский]».

Согласитесь, что в подобной ситуации «поборникам правды» вряд ли разумно замыкаться на критике произведений исключительно светского искусства. Да только напрасный труд: за пределы очерченного круга они не выйдут...
Тут, кстати, вполне к месту и известные евангельские слова: «Врачу, исцелися сам» (Лк. 4, 23).




Что касается самого Андрея Тарковского, то он вообще отвергал религиозный смысл, заложенный будто бы им в картину.
Однако так ли обстояли дела на самом деле?
Искренность подобных публичных заявлений была ограничена, с одной стороны, господствующей в стране в то время атеистической идеологией, а с другой, – острой критикой, которой подвергся фильм не только со стороны официальных структур, но и некоторых представителей православно-патриотических кругов.
Нет единого мнения в связи с этим и у тех, кто был близок режиссеру.
«От “Андрея Рублева” веет атеизмом. Разве не ощутимо?» – таким вопросом, по свидетельству оператора Анатолия Заболоцкого, задавался Василий Шукшин, не только учившийся вместе с Андреем Тарковским, но также ревниво следивший за его творчеством.
По словам того же Заболоцкого, Василий Шукшин «не принимал» фильм, а во время личной встречи прямо заявил Андрею, что эта картина – «вещь антирусская». Недаром, мол, «она понравилась на Западе…»
«Это время расцвета монастырей, – говорил при этом, как утверждал Заболоцкий, Шукшин. – Дисциплина монастырская строгая. Монахи были духовно крепкими мужиками. Только благодаря монастырям и устояла Русь […] И они не были такими, как ты их показываешь!”»
Слова, вроде бы, правильные. Однако в устах самого Шукшина такая апологетика исторической Русской Церкви, памятуя не только антицарский, но и антицерковный пафос фильма о Степане Разине, над которым он как раз в то время работал, выглядит все-таки фальшивой, хотя и вполне понятной с точки зрения его друзей (в связи с их желанием – после трагической кончины писателя, актера и режиссера – сгладить задним числом излишне острые углы, которые, ведь, реально-то существовали).




Другой друг Андрея Арсеньевича, режиссер Сергей Параджанов (1924–1990), посвятивший свой последний фильм «Ашик-Кериб» (1988) «светлой памяти Андрея Тарковского», говорил о нем, повторяя слова из некролога в газете «Le Monde», как о «величайшем христианском режиссере-мистике».
Актер и режиссер Николай Бурляев высказался о картине так: «Андрей Тарковский – это Андрей Первозванный русского кинематографа. Он одним из первых начал говорить с экрана о Боге».
Другой актер, снимавшийся в фильмах А.А. Тарковского, Юрий Назаров придерживается совершенно иных взглядов: «Да не было ничего христианского в Андрее и в его творчестве. Ре-а-лизм. Чистейшей воды. Ужасы России, ее беды и тяготы стремился показать. И символизма у него не было. А религиозность ему навязали – и здесь, и на Западе».
Наконец, бывший свидетелем этой дискуссии на вечере, посвященном сорокалетию фильма, искусствовед Савва Ямщиков заявил: «Неверующий фильм об Андрее Рублеве снимать бы не стал».
Описывавший эту встречу, журналист Александр Шумский заметил: «Я смотрел на все это и вспоминал отзыв на одном из интернет-форумов. Там мальчик, только что посмотревший “Рублева”, удивлялся: почему в безрелигиозном СССР оказалась возможна такая картина, а в современной России подобного снять нельзя?!»




А вот мнения людей, живших в то время и поделившихся со мной своими воспоминаниями и суждениями.
Инна Доценко, иконописец и автор исследований о происхождении Инсигний Царской власти: «В ранней юности я находилась под большим впечатлением от его фильмов, размышляя о Боге. Я их плохо тогда понимала, но они обладали огромной притягательной силой. В кинотеатре я их смотрела много раз. Для меня они были, так сказать, “окном в тот мiр”, производя, как я теперь понимаю, некое благодатное воздействие»
И еще одно, более развернутое рассуждение на ту же тему:
«Что обычно мы смотрели до того времени, когда появились фильмы Тарковского? А смотрели мы простое, как пять копеек, кино Рязанова и Гайдая.
Хорошие фильмы, где всё было разложено по полочкам, где герои были отдельно, а злодеи – отдельно, где была любовь, но было и предательство и т.д., и т.п.
Какие фильмы мы смотрели, такими мы сами и были. Тоже простыми, как те пятаки.
Что сделал Тарковский? Он всем нам показал, что у человека существует душа и что это не такая уж и простая штука. Страсть, одержимость, тайные желания, мучительный раздрай, казнь памяти, поиск выхода при невозможности разрешить дилемму, понимание тщетности усилий, страдание, отчаяние и надежда.
Ему удалось сделать невероятное: найти способ выражения этих состояний души.
Тарковский был душевно более зрел, чем мы, его зрители. По причине собственной душевной слепоты (а тогда для нас понятия души просто не существовало, за этим власти строго следили) мы о своей душе ничего не знали и по этой причине никогда к ней не обращались. В силу этого мы не могли в полной мере оценить его фильмы, мы многое в них не понимали. По этой причине, ощущая, что в них есть нечто, мы пускались в разные рассуждения, в любование или в критику, что в равной степени не имело никакого отношения к творчеству режиссёра. Также имело место множество спекуляций. Кто только и под какими только предлогами не пробовал его приватизировать! Или охаять. Незнакомое всегда раздражает. Собственно это продолжается и сегодня.
На самом деле Тарковский, человек тонкой душевной организации, человек сложной и неоправданно короткой жизни; он опередил своё время, он, исследовавший свою душу, подал нам сигнал, он позвал нас в ту область, которая тогда была для нас тайной за семью печатями, и нам понадобилось немало пережить и перечувствовать, немало отстрадать на протяжении своей последующей жизни, чтобы нет, не понять, но найти в себе способность хотя бы услышать отдалённое эхо тонкой звенящей ноты, которой пронизаны все его произведения».

http://zhurnal.lib.ru/editors/w/wolkowa_s_n/tarkowskij.shtml

Всё это, кстати говоря, вполне соотносится и с мнением киноведа Ольги Сурковой, связанной с режиссером долголетними, иногда очень непростыми, отношениями, автора ряда весьма важных исследований о его кинематографе.
«Мною, – рассказывала в одном из своих интервью Ольга Евгеньевна, – написана статья о христианских мотивах в творчестве Тарковского и Бергмана […]
Внутреннее состояние Тарковского менялось, особенно ближе к смерти, когда он заболел. […] Тарковский умер как художник. И все равно я не могу сравнить его ни с кем из людей, с которыми мне приходилось общаться. Это то искусство, которое должно восприниматься чувствами и душой.
Бергман был протестант. Это совсем другое мiроощущение, гораздо более сухое и прагматичное. Хотя он был связан с церковью всегда, даже ее отрицая. Для Бергмана богоборчество составило смысл всей жизни.
В Тарковском есть тотально-русское чувственное ощущение мiра за пределами видимого. Западные люди через его фильмы припадают к тому мiровосприятию, которое свойственно русской душе. […]
Я пришла к Богу после “Рублева”, которого он не признавал в те времена как религиозную картину».




Говоря о критике «Андрея Рублева» нельзя обойти вниманием один эпизод. В киноновелле «Набег», во время совместного нападения на Владимiр татарской орды и союзных им русских войск младшего брата Великого Князя, один из воинов последнего, ворвавшись в собор, хватает и тащит юродивую девушку («Дурочку»). Заметивший это Андрей, спасает ее, убивая насильника.
Совершив страшный грех, монах накладывает на себя обет молчания, продолжавшийся пятнадцать лет.
Сам этот обет, причина которого неведома, – один из немногих достоверно известных нам исторических фактов из жизни реального Андрея Рублева. Остальное – художественный домысел.
Строго говоря, конечно, доказать нельзя ни то, ни другое.
Однако тут мы не может не согласиться с А.И. Солженицыным: «Вымысел – слишком сторонний, противоречащий кроткому, тихому, незлобивому характеру Рублёва, как он донесен до нас преданием».
Но вот как сам Андрей Тарковский объяснял свое видение в одном из интервью, данных им за границей:
«Мне это говорили в России. Ваш монах – как же он убивает? Как же Рублев – и убивает? Берет и ударяет топором по голове... А я решил просто вывести Рублева из его кельи и окунуть в мiр, который противоречит его идеалам, даже не столько его, сколько идеалам Сергия Радонежского, именно для того, чтобы он, не найдя этих идеалов в жизни, снова вернулся к ним, уже имея свой опыт. Тут смысл в том, что опыт ничего не значит, что он не передается по наследству, если он не выстрадан. Вот моя точка зрения».
Домысел, как видим, вполне объяснимый; более того, даже необходимый режиссеру для решения поставленной им художественной задачи.




Нам представляется также весьма важным, как этот замысел Андрея Тарковского расшифровывает современный русский православный философ и культуролог А.Л. Казин:
«…Иконописец Андрей Рублев копит все эти мытарства в своем сердце, и хоть конечным своим человеческим умом пытается протестовать против них (хочет “по своей глупой воле пожить”), в действительности лишь усугубляет их, ибо с Дурочкой он не роман крутит, и не блуд творит, а крест свой несет. Так они вдвоем его и несут. […]
…Дурочка – настоящая русская блаженная, которыми мiр стоит, и молитвами которых мы все еще существуем».
Эту связанность монаха с блаженной тот же автор толкует следующим образом: «…Сойдясь с Дурочкой, он заключает с ней некий сверхчувственный союз (“любовь все терпит”), призывая вместе с тем на себя уничижение, которое паче гордости».
После совершенного убийства связь Андрея и Дурочки преобразуется в «союз-молчание».
«…Суровый молчальник, замаливающий свой грех как грех мiра, и наоборот, всенародные грехи – как свои собственные. Приняв обет молчания […]; более того, отказавшись – хотя бы на время – от данного ему Богом таланта (иконописи), Андрей обрезает свою связь с бытием».
Таково одно из толкований (но, разумеется, не единственное возможное) этой линии фильма Андрея Тарковского.




Насколько помню, изображение этого тяжкого греха в картине никогда меня особенно не задевало: ни после первых просмотров, ни во время последующих, уже после воцерковления.
Прежде всего, наверное, потому, что я никогда не воспринимал Андрея Рублева в исполнении Анатолия Солоницына, как Преподобного иконописца, так же как, впрочем, и Николая Черкасова в роли Александра Невского – Святым Благоверным Князем.
Только после разговоров с некоторыми моими друзьями я – было как-то такое время – задался, наконец, этим вопросом, но вскоре понял, что это, по какой-то не вполне ясной причине, сильно меня не волнует.
Вскоре я получил для себя всем этим недоумениям убедительное (для меня, по крайней мере) объяснение…
В первой половине 1990-х я прислуживал в храме. Во время всенощного бдения я взял за правило пробегать краткие житийные справки дневных святых, каноны которым вычитывались на утрене.
Делал я это по находившимся в алтаре хорошо известным так называемым «зеленым минеям», выпущенным Издательским отделом Московской Патриархии.
Их составитель, архимандрит Иннокентий (Просвирнин, 1940 †1994), известный церковный историк и эрудит, собрал в этом уникальном издании все доступные каноны святым, в том числе и очень редкие – местночтимым.
Этого уникального человека, кроме богослужебных миней, являвшегося душой многих фундаментальных изданий (таких, например, как Библия 1969 года, Новый Завет 1976 года, многотомная «Настольная книга священнослужителя», Геннадиевская «Иллюстрированная Русская Библия» в 10 книгах), мне посчастливилось знать лично.
Хорошо помню встречи с ним в его кабинете рядом с домовым храмом Издательского отдела во имя Преподобного Иосифа Волоцкого – на ту пору едва ли не единственного в нашей стране храма этого святого.




Вот что я прочитал в ноябрьском томе «зеленой минеи» под 6/19 ноября, в день памяти преподобного Варлаама Керетского, одного из святых Русского Севера XVI века.
Пишу в вольном изложении, как за неимением под рукой заветного зеленого томика, так и по причине необходимости внести в ту справку обнаруженных с тех пор новых данных о подвижнике, никак не влияющих на то, что меня в тот вечер сильно поразило…
Преподобный Варлаам, носивший в ту пору имя Василий, родился в селе Кереть Кемского уезда Архангельской губернии на берегу Белого моря в семье простого помора.
Вступив в брак около 1535 г., он был рукоположен в диаконский, а затем иерейский сан и определен настоятелем в Никольскую церковь города Колы, а затем, в 1540 г., переведен в Свято-Георгиевский храм родного села Кереть.
Там и произошла трагедия: священник в припадке ревности убил свою жену.
Но сразу раскаялся. Чтобы искупить вину, он подверг себя чрезвычайно тяжкому наказанию, длившемуся не один год. Только приняв от Бога несомненное извещение о том, что он, наконец, прощен, великий грешник принял монашеский постриг с именем Варлаам и удалился в необитаемое место.
Как сказал некогда в лесковских «Соборянах» протопоп Савелий Туберозов: «Жизнь уже кончена; теперь начинается житие»
К обретшему изнуряющим постом и непрестанной молитвой дар исцеления, чудотворения и прозорливости отшельнику потянулись люди. Но подвижник всячески избегал человеческой славы, которая, однако, всё росла и росла.
Как говорят, преподобный Варлаам прожил дольше всех остальных Кольских святых, отойдя в мiр иной в 1599 году.
Наряду с Николаем Чудотворцем на Севере его и по сию пору считают главным покровителем мореплавателей.

***
Прекрасно помню, как всё прочитанное в этой краткой житийной справке меня сильно поразило!
Именно после этого случая понял я, что правдивая, без прикрас, история Церкви, подлинные жития ее Святых – надежный путь ко спасению, а заодно и прививка от ханжества, лицемерия и фарисейства.
Всегда нужно помнить, что нет такого греха, который, при чистосердечном покаянии, пусть даже тяжкими подвигами и муками, нельзя было бы – при помощи Божией и искреннем покаянии и желании согрешившего – искупить, замолить.



Священники и причетники храма Покрова Пресвятой Богородицы в селе Акулове. В центре – мой крестный протоиерей Валериан Кречетов. Среди иереев – человек, голос которого памятен многим людям старшего поколения, – один из солистов детского хора, исполнявший песню «Родина слышит, Родина знает…» Фото середины 1990-х.


Но при этом – не буду скрывать – посетила меня и еще одна горькая мысль: прославление в лике святых подвижника с такой биографией нынче в нашей Церкви вряд ли возможно.
Житие VERSUS «анкета».
В дальнейшем чувство горечи лишь усилилось.
Даже уже прославленных ранее святых, почему-либо не вписывающихся в не нарушающую покой благостную официальную концепцию, либо делают яко не бывшими, либо «подправляют» в житиях «неприемлемые» фрагменты, фальсифицируя исторические источники.
Такого рода «неудобных» святых, не вписывающихся в не нарушающее покой Прокрустово ложе, не так уж мало. В следующих постах я приведу некоторые примеры, начиная с помянутого уже преподобного Варлаама Керетского.
Подобного рода мiровоззренческий конфликт издавна существовал и в русской классической литературе.
Литературовед и священник С.Н. Дурылин определял это как «борьбу русского жития с русской биографией». (Всё это можно наблюдать, в частности, у Н.С. Лескова в его «Соборянах».)
Николай Семенович вообще тонко понимал разницу между праведным и моральным человеком.
По словам того же Дурылина, у писателя «было обостренное сознание своего несовершенства, как греха (“грех есть беззаконие”), а не как моральной неполноты, этического ущерба личности; поэтому полюсом греха для него являлась праведность, а не рационалистическое моральное благоустройство личности. В этом глубочайшем своем осознании он был зараз и глубоко православен, и глубоко народен […]
Тайна связи святости и греха – сейчас просто разбойник, через мгновенье – уже благоразумный разбойник; сейчас просто блудница, через мгновенье – уже у ног Иисусовых; сейчас гонитель, через миг – апостол – мучила Лескова всю жизнь […]
Вкус к падению и восстанию – лесковский вкус; не точнее ли сказать: русский вкус».

«Он меня ввел в добрую веру народную, с этих пор я вкус народный познал в падении и восстании», – писал Н.С. Лесков в одном из своих рассказов.



Продолжение следует.
Tags: «Андрей Рублев» Тарковского, «Неудобные» святые, Андрей Тарковский, Мемуар
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments