sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 37)




Одну корову в фильме видя…


«Я испытываю какое-то сомнение и недоумение, сталкиваясь с людьми, готовыми страдать за идею и даже идти ради нее на мученичество, ибо в большинстве случаев при изменившихся обстоятельствах те же люди склонны навязывать свою идею любыми средствами, вплоть до преступления».
Лучиан БЛАГА.


«Бодливой корове Бог рогов не дает».
Русская пословица.



Сомнительное это событие («сожжение коровы») было также закреплено в стихах поэтов, выразивших свои эмоции с чужих слов.
Никто из них сам не был свидетелем того, что столь эмоционально изобразил.
Один из поэтических откликов принадлежал известному в то время поэту Владимiру Кострову:


Расслоите толпу и народ,
отделите зерно от половы!
От известного фильма идет
Страшный запах горящей коровы.
Корчит граций, наяд
и харит
состраданье –
смешная утрата.
Уж не совесть ли наша горит
на ходячем огне Герострата?
О эффекта сомнительный пыл!
Выбегаю из кинотеатра.
Я бы Ваше искусство любил,
если б не было этого кадра.


Правда, в каком именно «кинотеатре» Владимiр Андреевич видел тот до того поразивший его (вырезанный еще до показа фильма!) «кадр», что он, бедный, выбежал из кинотеатра, не совсем понятно.
Отметился в организованной кампании и Станислав Куняев. Наскреб по сусекам и прибросил грязцы собственной выделки.


Во Владимiре нет молока –
во Владимiрской области ящур.
Погруженный в сухие снега,
белый Суздаль в тумане маячил.
Тишина. Воспаленный простор.
Здесь на съемках «Андрея Рублева
этим летом решил режиссер,
чтобы в кадре сгорела корова,
чтобы зритель смотрел трепеща…
И животное взглядом безвинным
Вопрошало, тоскливо мыча, –
для чего обливают бензином.
Хоть бы ящур, а то фестиваль,
безымянная жертва искусства,
первый приз. Золотая медаль…



Станислав Юрьевич Куняев.

Из материалов предыдущих постов всем, думаю, ясно, у кого на подтанцовке (вне зависимости от понимания этого самими плясунами) они находились.
К сожалению, история стихотворения Владимiра Кострова нам неведома.
Что же до «Владимiрского шоссе» Станислава Куняева, строки из которого мы привели, то обстоятельства его написания нам известны благодаря откровениям самого поэта.
Встречался он с Андреем Тарковским, по его словам, «один раз в жизни – в середине шестидесятых годов».
Текст самих воспоминаний об этой встрече удивительный.
Лично я, если бы и случилось мне быть свидетелем описанного Станиславом Юрьевичем, даже сегодня, когда пришла пора подводить итоги, а потому можно себе позволить говорить о многом гораздо откровеннее, чем можно себе было позволить ранее; так вот, даже сегодня я бы сомневался, публиковать ли такое, опасаясь быть обвиненным в предвзятости.
Но вот, однако, фрагменты той самой мемуарной записи Станислава Куняева:
«Он [Андрей Тарковский] пришел со своей киношной компанией в Дом литераторов после триумфального успеха “Андрея Рублева” […]
…Мы с Игорем Шкляревским оказались за одним столом с киношниками. Они травили всякие смешные анекдоты из своей жизни. Мы читали стихи. Шампанское лилось рекой.
Ресторан стал закрываться […], и кто-то из съемочной группы Тарковского предложил всем поехать домой, в новую еще не обжитую квартиру на одной из окраин Москвы, чтобы продолжить […]
Мы с Игорем втиснулись в одно из двух такси, пойманных на площади Восстания, и помчались по ночной Москве вместе с новыми друзьями […]
В стенах новенькой “хрущобы” […] я стал поначалу добродушно высмеивать отдельные кадры из фильма […]
В спор ввязался администратор картины – лицо то ли кавказской, то ли семитской национальности – грузное, черноголовое, курчавое. […]
Шкляревский […] сказал ему по поводу его телосложения что-то очень обидное. Тогда вся съемочная группа взбеленилась и на глазах у Тарковского, с молчаливым холодным любопытством взиравшего на ссору, чуть было не перешедшую в потасовку, вытолкала нас взашей на лестничную площадку […]
Хмельные и злые, мы очутились на рассветном зябком ветру без копейки денег – черт-те знает где! – вышли на заваленную строительным мусором улицу и стали дожидаться какой-нибудь машины. […]
…Когда мы все-таки остановили старенький “москвич”, сели, и шофер во время одного из крутых поворотов не снизил скорость, колеса заскрежетали, дверь машины резко распахнулась, и задремавший Шкляревский почти было вылетел на обочину, если бы я в последнее мгновенье не ухватил его за куртку…»
Что же, как говорится, в сухом остатке?
Выпили. Показалось мало – продолжили. Хмельные разговоры, как это часто водится, привели к конфликту. Получив словесный отпор, перешли к оскорблениям. Оказавшихся в меньшинстве буянов выставили за дверь.
Кстати, хотя бы два слова следует сказать и о другом участнике той истории – поэте Игоре Шкляревском – долгое время бывшем закадычным другом Станислава Юрьевича.



Игорь Иванович Шкляревский.

Острая на язык, но – следует отдать ей должное – в то же время и весьма наблюдательная Татьяна Глушкова в своих доверительных письмах Станиславу Куняеву определяла его так: «…Я боюсь, он – врождённый злорадный раб, и потому из него никогда не выйдет Лермонтов и проч. Он – поэт-пакостник, бедняга!..»
И еще: «…он точно тёмный младенец: почти “невиновный”».
Так же думал о нем и поэт Анатолий Передреев, считавший стихи Шкляревского «поверхностными» и «фальшивыми» и не раз пенявший Куняеву: «И чего ты в нем нашел, он ведь – такой маленький».
Еще один их общий друг – геолог Эрнст Портнягин высказался в посвященном Шкляревскому стихотворении так:


Ворвался ты в большие города,
талантливый, ото всего свободный,
от совести лечила слобода,
от благородства жребий безпородный.


Долгое время Станислав Куняев никого из них и слушать не хотел.
Но, в конце концов, произошло то, что и должно было произойти. Друг этот, по словам Куняева, «предал меня так, как не предавал никто…»
Однако в то время, о котором мы пишем, Станислав Юрьевич всё еще благодушествовал, совершая со своим верным оруженосцем набеги на неприятельские станы, подобные этому, описанному им самим, на киношников.



На съемках фильма "Андрей Рублев".

Возвращаясь к тому памятному вечеру, заметим: «бывшее», к сожалению (а, быть может, и к счастью?), никогда не сделать «не бывшим».
Но ведь бывает же так, что очень хочется…
И тогда, как это часто случается в подобных случаях, последовала «страшная месть».
Прежде всего, стихотворение «Владимiрское шоссе», написанное в 1965 г. и на следующий год опубликованное.
Затем был записан «для памяти» черновой вариант процитированного нами мемуарного текста: попытка переиграть задним числом проигранный в ту «бурную» ночь – и морально и физически – спор.
Продолжал петушиться Станислав Юрьевич и после: «Я же лично считаю «Владимiрское шоссе» одним из лучших своих стихотворений и всегда буду переиздавать его в своих книгах».
При этом он характеризует себя следующим образом: «Я, никогда не смирявшийся с ролью “мальчика для битья”…»
Такое самоощущение и поведение, может быть, и похвально в некоторых жизненных обстоятельствах, но едва ли уместно в суждениях о вещах серьезных и важных.
Читая же упомянутый авторский (!) текст, видно как его автора – и много лет спустя – просто захлестывает злоба, изливающаяся не только на «компанию киношников», но и на самого режиссера, по собственным словам Куняева, даже никак и не участвовавшего в безобразной сцене.
Стиль поведения Андрея Арсеньевича полностью соответствовал пушкинскими наставлениями:


Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.


Однако, судя по всему, именно такое поведение Андрея Тарковского («с молчаливым холодным любопытством взиравшего на ссору») подсознательно «бесило» Станислава Куняева.



Временное помрачение, в особенности же для поэтов, людей весьма эмоциональных и импульсивных, хотя и не похвально, но вполне объяснимо. Даже написание текста, пусть и не поэтического, а мемуарного характера, – тоже.
Однако, к сожалению, помрачение это оказалось не временным, оно привело поэта к созданию текста, в котором личное мщение «киношникам» распространилось на кино, как вид искусства, в целом.
По горячим следам конфликта он писал:
«…Фильм Андрея при всей блистательности внешних съемок раздражал меня чем-то глубинным, что не так просто было выразить»
Вскоре, однако, Куняев смог сформулировать то, что впоследствии он сам характеризовал как «заочный спор с Тарковским»:
«…Мне открылось некое хищничество этого жанра. Кино высасывает из человека за один прием все его чувства своим внешним жизнеподобием, своим ошарашивающим давлением на зрителя за короткое спрессованное время – за полтора-два часа.
Зрительные ощущения (все как в жизни!) вообще очень сильны. Власть у них недолгая, но захватывающая и полная. […] Его главный принцип: хоть час – да мой!
Великую книгу можно перечитывать много раз, с каждым разом открывая для себя все большие ее глубины. Кино же – если смотреть его второй, третий, четвертый раз – производит на тебя все меньшее впечатление, ибо оно запрограммировано на впечатление первое и окончательное.
В кино всё разрешено. […] Кино лишено целомудрия. В слове есть тайна, в кинокадре ее нет. […]
… Это искусство безгранично в своих агрессивных чувственных возможностях, и в силу их могущества его диктаторское требование эмоций объективно выглядит безнравственным. […]
О кино я вспоминаю только тогда, когда о нем заходит специальный разговор. Чтобы так, сами по себе выплыли кадры, отрывки, эпизоды, как выплывают строки стихотворений или мотивы песен – этого со мной не бывает. Никакие – даже самые лучшие фильмы, – которыми я когда-то был потрясен, восхищен, ошарашен, не стали частью моего душевного мiра.
Есть какая-то роковая несовместимость души и кино. В соответствующем расположении духа человек может раскрыть книгу Блока и Есенина, пойти в театр на “Гамлета”, запеть “Позарастали стежки-дорожки”, или “Утро туманное…”. Но призвать себе на помощь кадры из Бергмана, Феллини или Тарковского он не может. […]
…Нет этому синтетическому детищу двадцатого века дела до нас. Не разговаривает оно с нами, а втягивает тебя в мясорубку, в трубу, и чем талантливее его создатели, тем больше пропускная способность машины, выталкивающей обратно в дневной мiр не просветленную и очищенную, а усталую и обезкровленную душу. Использованную до дна.
Немало фильмов нашего времени я видел. Самых знаменитых. Но ни разу в минуту жизни трудную, когда нужно было сделать душевное движение, стать выше самого себя, открыть в себе нечто большее, чем ты есть, – никогда кино не помогло мне. […]
Безбожное искусство».
Станислав Юрьевич не только написал этот текст, но и опубликовал его, причем не по горячим следам конфликта, в возбужденном состоянии, что в известной мере может быть извинительным, а уже некоторое время спустя, т.е рассудочно, вполне обдуманно.
Такую же примерно позицию, пусть несколько с другими акцентами, занимал и писатель Василий Белов.
Кинематограф представлялся Василию Ивановичу, по его словам, «каким-то модным, не очень серьезным занятием. С годами такой мой взгляд на кино не только не менялся, но укрепился еще больше. Кино для меня и сейчас есть нечто несерьезное, а порой даже вредное, похожее в чем-то на конкурс красоты или на демонстрации дорогих шуб и дамских туалетов. […]
Я считал, что коллективное творчество – это слишком тяжеловесное творчество, а в кино в особенности. Все эти множественные дубли, муторные повторы, чтоб снять какую-то совсем, может быть, необязательную сцену вроде ссохшихся сапог.
Эти дубли позднее собирались, монтировались, их стригли, клеили, переставляли местами. Участвует уйма народу. В такой пестрой обстановке, в атмосфере суеты и всякой возни искусство, по-моему, улетучивается. Даже в театре, когда актера превращают в марионетку […], оно исчезает. […]
И сейчас, на пороге семидесятых (жизнь, в общем-то, прожита), я думаю точно так же…»
Что сказать на это?
Учитывая, что цитируемый нами текст В.И. Белова касался творчества его друга, режиссера и писателя Василия Шукшина (с этими «необязательными» пресловутыми «ссохшимися сапогами»), то так и подмывает прокомментировать это известными пушкинскими строками:


«Суди, дружок, не свыше сапога!»

Своей какой-то показной, нарочитой «неотесанностью» Василий Белов демонстрирует нам отнюдь не реального крестьянина, а какого-то выдуманного, порожденного его собственным писательским представлением.
Подлинный русский (и какой угодно иной) крестьянин уважает чужой (пусть даже и непонятный ему) труд. Мне посчастливилось самому знать таких крестьян, и русских (моих бабушек), и молдавских: деда и отца моей жены…
А вообще-то остается только посочувствовать какой-то странной слепоте и глухоте как поэта, так и мастера русской прозы.
«Партийность» словно затмила у них чутье художника.
По сути, конечно, описанное в том и другом текстах – всё что угодно, но только не кинематограф Тарковского и поминаемых попутно их авторами известных зарубежных режиссеров. Всё представленное ими – не настоящее кино, как искусство.
И еще, возвращаясь к Куняеву: этот третий его текст (отзвук той «скандальной» ночи) демонстрирует, учитывая нашу тему («Андрей Рублев»), какую-то прямо-таки «монголо-татарскую» мстительность поэта.
Во всяком случае, чувства эти трудно назвать православными или русскими.
Скажем, Николай Рубцов и Юрий Кузнецов выпить тоже были не дураки, да и помахаться иногда им доводилось. Случалось и носы расквашивали, и ругались порой нелитературно.
Но чтобы мстить человеку, да еще никак с ними лично не спорившему, нарочито даже отстранившемуся… Помнить об этом многие годы в ожидании подходящего момента, чтобы обрушиться на него, уже лежащего в могиле, во всеоружии. При этом не только вытирая ноги о него самого, но тотально вытаптывая его творчество и даже кино как таковое…
Согласитесь, это что-то запредельное!
Даже по прошествии сорока лет прошлое не отпустило поэта, заставив его перепечатать созданный в момент «творческого аффекта» текст. (См.: Куняев С. В кадре Андрей Тарковский // Литературная Россия. 2005. 25 ноября.)




В заключение своей статьи Станислав Куняев приводит, как ему кажется, неопровержимое, решающее доказательство…
«Последняя точка в этом сюжете, – пишет он, – была поставлена в 1990 году, когда я побывал в столице Австралии Канберре, где был приглашен на обед к нашему послу Самотейкину!»
Речь идет о Евгении Матвеевиче Самотейкине (1928–2014), выпускнике МГИМО (1952). В 1964-1983 гг. он состоял референтом Л.И. Брежнева, а с 1983 г. и вплоть до выхода на пенсию в 1990 г. – Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Австралии.
На вопрос Станислава Юрьевича, «была ли сожжена корова?», Евгений Матвеевич уверенно заявил: «Конечно, была. Я сам занимался этой историей, жалобы получал, гасил недовольство, усилия прилагал, чтобы в газеты история не попала…»
Приводя эти слова дипломата, Станислав Куняев, видимо, уповает либо на нашу короткую память, либо на молодость читателей, которые не жили в то время, а потому не знают, кем и как инициировались подобные сигналы снизу, как среди поступавших самотеком жалоб отбирались те, на которые полезно было реагировать, и уходили в отвалы такие, на которые не следовало обращать внимания, «отписавшись» иногда для порядка. А ведь были еще и такие жалобы, за которые вполне мог пострадать и сам их автор…
Неужели Станислав Юрьевич всё это успел забыть? Или он существовал вне этого «процесса»?
Ну, а о том, как реально тушили бензином организованный не без ведома и даже инициативы верхов этот пожар в прессе, мы уже писали…
Разумеется, невозможно отрицать участие Е.М. Самотейкина во всей этой истории. Весь вопрос только в том, КАК и в каком именно качестве он участвовал!
В свое время среди анекдотов о Чапаеве, ходил и такой: перед пионерами выступает очевидец последних минут жизни легендарного Чапая: «Вижу плывет… Дал одну очередь из максима… Мимо… Плывет… Поправил прицел… Дал другую… Последний раз взмахнул Василий Иванович рукой… И всё. Не стало героя…»
В том, к какому «пулемету» был приставлен Самотейкин, ни у кого сомнений быть не может. Задачи были четко поставлены, а цели – определены.
Однако поэт не был бы поэтом, если бы не нашел в адрес «полезного свидетеля» и других слов.
«…Сосланный, как римский сенатор после смерти Цезаря, в далекую провинцию зеленого континента», – так пишет о Самотейкине Куняев.
Конечно, такие определения, которыми Станислав Юрьевич так запросто разбрасывается, больше говорят о нем самом (его вкусе и понимании им иерархии ценностей), нежели о том человеке, в адрес которого всё это сказано.
Лишь в одном с Куняевым, пожалуй, нельзя не согласиться: «Каждый из нас выбирает свою судьбу сам, и сам платит за свой выбор».



Продолжение следует.
Tags: «Андрей Рублев» Тарковского, Станислав Куняев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment